И он нажимал на акселератор, спеша назад в Гиббсвилл. Сигарета прожгла перчатку - он не помнил, когда надел перчатки, - и в машине запахло паленым. Он выбросил сигарету и зевнул. Обычно, когда его начинало во время езды клонить ко сну, он закуривал, и сон пропадал, но сейчас он устал, ему хотелось только спать. Его раздражала даже эта борьба с самим собой. У него не было желания ни бороться, ни бодрствовать.
Посмотрите на миссис Уолдо Уоллес Уокер в коричневом свитере, перехваченном узким кожаным поясом, твидовой юбке из магазина "Мэн и Дилкс", крокодиловой кожи туфлях с бахромчатыми языками, в треугольной шляпе и сразу поймете, что она собой представляет: активный член различных комиссий республиканской партии, потому что ее покойный муж был республиканцем, хотя сама она еле-еле разбиралась в политике. Она хорошо играла в бридж, знала две первые строки многих песен, просматривала все новые книги, но при этом ни одна фраза, ни одна глава не обжигала ее, не доходила до сердца, не убивала наповал и не доставляла удовольствия. Между сказанным и очередной сентенцией она мелко похлопывала в ладоши и потирала холеные, когда-то красивые руки, согревая кончики пальцев, и казалось, что она вот-вот изречет что-то доброе и мудрое про жизнь. Но она вдруг говорила: "О господи, пора бы мне почистить мои кольца".
Человек посторонний в первый же час пребывания в ее обществе, посмотрев на ее костюм, сразу заключил бы, что у нее полны сундуки когда-то модных костюмов, шляп и платьев, и был бы прав. Она была самой миловидной из гиббсвиллских дам ее возраста, и, хотя об этом не имела понятия и никогда бы на это не согласилась, она могла бы причесываться бесплатно, ибо служила своему парикмахеру отличной рекламой. Она могла бы рекламировать и очки, и необходимость выпивать чашку горячей воды по утрам, спать после обеда, ежедневно проходить пешком милю, два раза в год являться на прием к дантисту и все прочие правила, которыми она руководствовалась в своей жизни.
Судья Уокер не оставил большого состояния, но кое-какие средства у нее сохранились. Миссис Уокер жертвовала 250 долларов на одно, 15 долларов на другое, и нищий никогда не уходил голодным от ее дверей. Когда Кэролайн училась в Брин-Море, миссис Уокер, по словам Кэролайн, превратилась в неофициального ректора колледжа, и в более поздние годы Кэролайн с трудом удерживала мать от визита к доктору Марион всякий раз, когда они проезжали мимо Брин-Мора. Однажды миссис Уокер сказали, что у Кэролайн очень независимый характер, и это ее так обрадовало, что она позволила дочери расти почти без постороннего влияния. Независимость Кэролайн, в чем бы она ни выражалась, появилась в ее характере еще до решения, принятого миссис Уокер, но тем самым миссис Уокер, по крайней мере, облегчила жизнь Кэролайн, а Кэролайн со своей стороны ни разу не дала матери повода пожалеть об этом решении. С той поры, как Кэролайн научилась самостоятельно мыться в ванне, в отношениях между матерью и дочерью царили лишь любовь и согласие. Это были очень удобные отношения, чуть омраченные, если стоит вообще об этом говорить, тем фактом, что после обязательной беседы, состоявшейся у них, когда Кэролайн исполнилось тринадцать лет, она поняла, что ее мать способна рассуждать об интимных подробностях с полнейшим хладнокровием. В начале своего романа с Джулианом Кэролайн порой испытывала жалость к матери, как, впрочем, и ко всем симпатичным ей женщинам, ибо они были лишены этого большого чувства, но год или два спустя думала, а не может ли быть, что мать просто забыла о том, что когда-то сама была влюблена. Женщина красива, утверждал Джулиан, только когда она страстно влюблена, а миссис Уокер когда-то была красивой. Джулиану очень нравилась его теща, но в его чувство вкрадывалось сомнение, нравится ли он ей. Однако подобное сомнение миссис Уокер вызывала у всех своих знакомых. На деле же более сильное чувство, чем, например, к человеку, у которого она покупала бакалейные товары, равно как и ко всем прочим людям, миссис Уокер испытывала лишь к дочери, покойному мужу и Аврааму Линкольну (у миссис Уокер был дядя, в доме которого укрывались бежавшие на север рабы).
Миссис Уокер перелистывала подаренную ей на рождество книгу "Мистер Кэрриер и мистер Иве", когда услышала, как хлопнула парадная дверь.
- Кто там? - пропела она.
- Я, - ответила Кэролайн и сняла пальто, шляпу и перчатки.
Ее мать подняла руку, словно предотвращая чрезмерно горячий поцелуй (такое было впечатление), но когда дочь наклонила голову, чтобы поцеловать ее, миссис Уокер взяла Кэролайн за подбородок.
- Как прошло рождество, душечка? - спросила она. - Даже не позвонила мне.
- Я звонила, но тебя не было дома.
- Да, я уходила. Ходила к "Дядюшке Сэму". Ты хорошо выглядишь, душечка.
- Я плохо себя чувствую. У меня жуткое настроение. Мама, как...
- Наверное, устала. Все нервы. Почему ты не заставишь Джулиана повезти тебя...
- Как бы ты отнеслась к моему разводу?
- ...в Пайнхерст? Разводу? О господи, Кэролайн! Четыре года, почти пять лет. Разводу!
- Я так и думала, - сказала Кэролайн. Она успокоилась. - Извини. Я пришла к тебе, потому что мне нужно с кем-нибудь поговорить, а говорить с приятельницей, которая потом раззвонит об этом по всему городу, не хочется.
- Ты серьезно?
- Вполне.
- Господи! Ты не шутишь, Кэролайн? Если человек начинает рассуждать про развод, это очень серьезно. В нашей семье еще никто никогда не разводился, и, по-моему, в семье Джулиана тоже. В чем дело?
- Просто мне надоело. Я жутко устала, мне плохо, я несчастна. Мне плохо, очень плохо. Я так несчастна, мама. Мне хочется умереть.
- Умереть, душечка? Ты беременна? Да, родная? Может, ты ошибаешься? Может, это просто нервы, рождество. - Она встала с места и села возле Кэролайн. - Иди сюда, душечка. Расскажи мне все. Мама хочет знать, что случилось.