— О вас уж, верно, беспокоятся, — сказал он, кивнув на освещенные окна.
— Это Глафира с Люськой, — без пояснений ответила Нюра.
Они попрощались, и Шустров не спеша, легко отыскивая дорогу, вернулся к зданию конторы.
Впечатления дня были несложны, хотя и пестры, как сама Снегиревка. После прогулки запасенные бутерброды пришлись кстати. Запивая их минеральной, Шустров подумал, что пренебрегать ромом, пожалуй, и не следовало бы, — в комнате было довольно свежо. Мысль о роме живо вызвала в его памяти лицо с янтарным локоном, затем неясно представилось другое — простенькое, с выжидающим взглядом, и наконец, стирая эти мимоходом запечатлевшиеся черты, отчетливо явилось третье — с темными кудряшками и опущенными уголками тонкого рта — лицо Марии, жены.
— Глупости, ты это брось, — сказал вслух Арсений и взглянул в зеркало.
Он увидел светлые, серьезные глаза, раздвоенный, круто очерченный подбородок — фамильный, шустровский подбородок, вместительный лоб. В детстве мать ласкательно и полушутливо звала его «голубцом» — не из-за цвета ли глаз? Позже он узнал, что так на Орловщине называли в старину былинного лихого коня, а по его подобию и человека, которому сулили успех в жизни. Не потому ли мать прочила его чуть ли не в артисты, а ровесники почти всегда признавали за ним старшинство? Он отодвинул зеркало, прищурился… Институтские товарищи говорили, что у него женственные черты лица, женщины находили их мужественными. Если губы сложить плотнее — на скулах четко проступят твердые желваки и всё лицо станет энергически жестким, волевым. Нет, женственность не про него!..
— Глупости, — повторил он и резко отставил зеркало. — Идиот!
Встал. Приоткрыл занавеску.
Улица терялась в сизой мгле, лишь кое-где пятнил ее свет ламп. Ни одного звука, ни одного прохожего, словно был уже поздний час ночи.
Он вдруг остро почувствовал отчужденность от привычной городской среды. Снова, как в недавние дни, подумалось ему об этом непредвиденном переводе на село, об Узлове, который так решительно и быстро повернул его судьбу. Ведь как всё хорошо складывалось у него: райкомовская работа по душе и, кажется, по призванию, определившееся положение, ясные перспективы. Ему пришли на память институтские однокашники, — у кого и как сложилась жизнь. Раньше он мало интересовался этим, но сейчас защемило; вспомнилось, что один остался при кафедре электрооборудования, другой устроился конструктором на заводе сельхозмашин. Были среди них и такие, которые не задумываясь уезжали к черту на кулички, в какую-нибудь Кулунду. Арсений не пытался понимать их: у каждого своя тропа, каждый руководствуется своими соображениями. А вот его, как котенка, взяли за загривок и перетащили в другой дом. Теперь живи в ожидании призрачных перемен, начинай с азов давно забытое.
«Хватит, хватит, не горячись, — успокаивал он себя. — Кто знает, может быть всё это к лучшему. Нужна только выдержка. Главное — выдержка!»
Он разделся и лег. И сразу же заснул, как человек, осознавший, что всё, что можно было за минувший день взять от жизни и вернуть ей, — взято и возвращено сполна.
Глава вторая
ДОЖДИ
Утро в Снегиревке начинается с гулких ударов колотушки по рельсу. Небольшой кусок его вот уж который год висит возле мастерских на железном штыре, вбитом в ствол старой ольхи.
«Дзинь-дзинь-дзинь!» — далеко разносятся и медленно затухают над рекой короткие, прозрачные звуки.
Старикам напоминают они те давние дни, когда на месте каменных мастерских стоял деревянный сарай, под крышей которого прятался от непогоды пяток «фордзонов-путиловцев» — всё тогдашнее богатство бывшей Березовской МТС, когда мальчишки — нынешние уважаемые механизаторы — смотрели на трактористов с восхищением, как на заезжих фокусников.
Молодежь ухмыляется: к чему эта старина? Теперь почти у каждого механизатора есть ручные часы, не говоря уж о домашних будильниках. А рельс с колотушкой — пережиток, «сплошной анахронизм», как говорит Коля Миронов, у которого слова про запас не залеживаются. И снегиревская хроника отмечает два или три случая, когда Яков Сергеич отменял сигналы, но потом сам же говорил завхозу: «Оно как-то и не того без рельса… Как считаешь, Кузьмич?» Завхоз соглашался, — снегиревские старожилы, они хорошо понимали друг друга.
«Дзинь-дзинь-дзинь!» — плывет над Снегиревкой.
В теплые месяцы года распахиваются настежь высокие ворота мастерских. В дымчатой глубине их вспыхивают пучки света над станками, на бетонный пол ложатся длинные тени. И в мастерских и на площадке перед ними заводят свою перекличку моторы тракторов, станков и автомашин. И, меняясь в тонах, сдабриваемая то шипеньем пескоструйки, то очередью пневматического молотка, эта перекличка уже не прекратится до конца рабочего дня.