— В чем дело?
По тону вопроса и сердитому взгляду водителя Тугаев понял, что запросто с таким не поговоришь. Насупившись, как только было возможно, он спросил с начальственной суровостью:
— Куда едешь?
— За кудыкины горы.
— Вот и хорошо: мне как раз в Горы надо, — сказал Тугаев, сделав вид, что не понял злой шутки водителя.
Тот ответил помягче, рассудительней:
— Горы вон туда, вправо, а мне на Замятино.
— Это товарищ из обкома, — вмешался просительно Павлуша. — Ты его хоть до ореховской повёртки подбрось, а там как-нибудь.
Воспользовавшись минутной заминкой, Тугаев зашел с другой стороны кабины, поднялся на приступку.
— Ладно, — сказал щербатый. — Но предупреждаю: только до повёртки!
Машина качнулась и, виляя кузовом, пошла вперед. В боковом стекле показался Павлуша. Махнув Тугаеву на прощанье, он сдвинул шапку с обмякшими наушниками и, сутулясь, повернулся к «победе».
Нелюдимость нового спутника меньше всего располагала к разговору, и погода была черт знает на что похожей. Насыщенные водой хлопья снега сползали по стеклам мутной кашицей, в глазах рябило.
Снова пригревшись, Тугаев смотрел по сторонам, но уже не было прежнего ощущения новизны, радости дорожных открытий. Горы, Замятино, какая-то ореховская повертка, и почему именно повертка, — что́ говорили ему эти названия, это непривычное и странное слово? Ничего. Но Горы есть, и люди там будут сегодня ждать его, и надо как-то добираться…
Лес потянулся с обеих сторон дороги. Сосны надвигались отовсюду, застилали кронами небо. Стекла кабины потускнели. Порожнюю машину трясло, как в лихорадке.
— И охота вам мотаться в такую слякоту, — проговорил после длительного молчания водитель.
Тугаев не ответил, и оставшиеся полчаса ехали опять молча.
Скоро дорога раздвоилась, лес расступился, впереди вырос телеграфный столб. Замедляя ход, щербатый подкатил к столбу, и тут Тугаев увидел проселок, круто забиравший вправо, в лилово-мглистую чащу.
— Ореховская повертка, — сказал водитель. — Вам сюда, мне прямо.
— Сколько же до Гор осталось?
— Смотря ка́к идти, — усмехнулся щербатый. — Если по-быстрому — десяток наберется… Да вы погодите здесь: может, попутная подойдет.
Тугаев открыл дверцу. Ветер рванул ее на сторону, лицо обдало сыростью. Поблагодарив водителя, он выбрался из кабины и, пока протирал очки, машина ушла в глубь леса. Рокот ее опадал, становился всё приглушенней, и Тугаев напряженно прислушивался к замирающим звукам, как будто обрывались нити, которые еще связывали его с миром. Волнуемые ветром, шумели верхушки сосен, скрипели стволы, а ему казалось, что всё кругом застыло в опасливой тишине.
Дорога была наезженная, избитая. В колеях меркли лужи, забитые ледяным крошевом; снег лежал между ними толстым слоем, отпрессованный, как мрамор.
Подняв воротник пальто и покрепче стянув отвороты, Тугаев с полчаса топтался возле телеграфного столба. Он всматривался вдоль просек, прислушивался, но не было слышно никаких признаков приближающихся машин. Потом он сообразил, что зря тратит время: была бы попутная машина, а сесть в нее можно в любом месте. И, не оглядываясь, крупно зашагал вперед.
Часы показывали три минуты четвертого, когда он добрался до крутой ложбины, в которую ныряла дорога. Лес на спуске оборвался, ветер своевольничал здесь, разбрасывал капли дождя и хлопья снега, щекочущие лицо. Прикрывая очки ладонью, Тугаев осмотрелся.
Всюду был лес, лес, — темно-зеленый вблизи, дымчатый на горизонте, в бурых пятнах подлеска. За мостком внизу дорога взбиралась на другую сторону распадка и на всем своем протяжении была безнадежно пустынной. «Непутевый ты лектор, ни дна тебе, ни покрышки», — грустно улыбнулся Тугаев и, придерживая шляпу, стал осторожно спускаться.
Поднимаясь в гору, он передохнул. По скату метались кусты вербы в светлом оперении. Тугаев догадался, что верба зацветает, распушив серебристые почки. Он сорвал ветку, ощупал шелковые влажные ростки, и они чудодейственно перекинули его в детство. Вспомнилось праздничное убранство в доме, по весне, кисти вербы у икон и на окнах, тепло шершавых материнских рук, снаряжавших его на прогулку. И от этого воспоминания идти стало легче, как будто исподволь подталкивали те же добрые старые руки.
За ложбиной лес опять сомкнулся, и только в одном месте ненадежно брезжил вдали просвет. Минута за минутой манил он к себе Тугаева и был по-прежнему далек.