— Встала? — спросила мать.
— Как видишь…
Мария Степановна озабоченно присела к столу, но тут же поднялась, выдвинула для чего-то чистое ведро из-под лавки, заглянула в него и поставила на место. Похрустывая ломтиками картофеля, Валя видела, как мать бралась то за ухваты, то за чашки и не снимала резиновых сапог, как делала всегда после возвращения из коровника.
— Ты чего не посидишь? — спросила Валя.
— Опять на ферму бежать, — сказала Мария Степановна, не глядя на дочь. — Ганюшина, вишь, заболела. Половина ее группы не раздоена.
— С чего бы это она? Вчера в клубе была здорова и невредима.
— Не знаю. С непогоды, может.
— Так давай я схожу.
— Ты кушай, кушай, — заторопилась мать. — Не велик труд, и сама управлюсь… Вот разве за сахаром сбегаешь, и чаю пачку бы.
— Нет, давай на ферму. — У Вали дрогнула и опустилась нижняя губа. Она поднялась, швырнув на пол обескураженного Ефима. — Давай деньги, и в магазин схожу!
— Что ты так — вдруг? — испуганно проговорила мать. — С Ганюшиной я уже договорилась. Мне-то ведь сподручней… А ты не торопись, потом и в магазин сходишь…
Сложные, противоречивые чувства волновали Марию Степановну, не давали ей покоя. Она щадила дочь — и не могла разобраться, правильно ли поступает. Опыт и здравый рассудок подсказывали ей, что без работы, от ничегонеделанья, Валя зачахнет, а сердце противилось: как можно после десятилетки идти простой дояркой или полеводом? Для чего же тогда годы учебы, тревоги из-за отметок, учебников, школьного снаряжения, для чего в глухие зимние утра приходилось отрывать девочку ото сна?
Говорили, правда, что со временем даже скотники будут с образованием, а на фермах появятся машины, в которых без грамоты не разберешься. Мария Степановна верила в это, но прежде всего она знала, что труд есть труд и навоз в коровнике есть навоз, — от этого никуда не денешься. И много ли, наконец, надо умения, чтобы овладеть хотя бы той же электродойкой? Со своими тремя классами она без особых усилий давно и хорошо освоила доильные аппараты, и дело у нее шло успешней, чем у Валиных сверстниц, пришедших на ферму из десятилетки. Тут Мария Степановна ловила себя на мысли, что гордится своим уменьем и, как знать, может быть гордилась бы и дочерью, видя ее на ферме рядом с собой…
— Не торопись, покушай, — повторила Мария Степановна и платком протерла уголки глаз. — Потом, коли хочешь, ко мне забегай.
Она положила деньги на стол и, поцеловав дочь, заспешила на ферму. А Валя, посидев немного у окна, пошла в магазин.
С утра над Горами сеялась непроглядная свинцовая муть. Муторно было в небе, муторно на земле. Напористый ветер сбивал Валю с ног, хлестал звучной, пахнущей льдом капелью. Поворачиваясь к нему то спиной, то боком и не забывая обходить лужи, иссекаемые мелкой рябью, Валя медленно взбиралась на «верхушку».
Народу в магазине было мало. Валя сунула покупку в авоську, спрятала ее под пальто, чтобы не замочить, и опять вышла на улицу. Домой возвращаться не хотелось, идти на ферму в такую погоду — тоже. Подумав, она завернула за угол, в контору.
Она не ожидала встречи с Михаилом Петровичем (в этот час он обычно выезжал в бригады) и, увидев его, нерешительно остановилась у порога.
— Ходи, ходи, невеста, да сквозняка не устраивай, — с непонятной, как всегда, усмешкой сказал Михаил Петрович.
Он сидел за одним столом с управляющим отделением, который при входе Вали хмуро повел бровями, но глаз от бумаг не поднял. Управляющий что-то вычитывал из бумаг, а Михаил Петрович, опираясь на палку, перелистывал записную книжку. В глубине комнаты щелкала на счетах Лида Симакова. Уходить ни с чем не хотелось, и, кивнув мужчинам, Валя подсела к Лиде.
— И вовсе она не болеет, а так вот — дурачков ищет, от своей группы хочет избавиться, — говорил управляющий, сердито топорща небритую губу. — Сама же запустила скотину, а теперь другим хочет подкинуть.
— Да, надои у нее пустяковые: четыре килограмма на корову. Себе в убыток, — согласился Михаил Петрович и с досадой пришлепнул записную книжку. Лицо его стало расстроенным и по-стариковски усталым.
— На вечер пойдешь? — спросила Валя, наклоняясь к подруге и в то же время прислушиваясь к разговору мужчин.
— Конечно. Куда же я? — Лида смахнула костяшки, и одновременно с их щелканьем Вале послышалась фамилия Ганюшиной. Она бегло взглянула на Михаила Петровича: отставив больную ногу, он неловко засовывал в карман свою потрепанную книжку.
— И черт ее что, — вполголоса ворчал он. — Опять же говорит: кормов нет. А вчерась смотрю: сено у нее коровы топчут, концентраты тут же под ногами…