— Много народу собралось? — спросил Тугаев, переводя взгляд с Феди на Яшу.
— Полно́ будет, — сказал Яша. — К нам ведь с лекциями редко приезжают.
— Из одного Касимова полная машина прикатила, — вставил Федя.
— Да слушайте, товарищ лектор… Может, на завтра перенести? Отдохнули бы немного…
Тугаев, ощупывая брюки, снова взглянул на Яшу:
— Вы кто будете?
Яша назвался по всем правилам: имя, отчество, фамилия, должность.
— Так вот, Яшенька, или Яков Матвеич: откладывать нельзя. Касимовские-то небось не близко живут? Сегодня, обязательно сегодня, и даже сейчас!.. А пока народ предупредите, займите чем-нибудь. И, пожалуйста, насчет моего вида — ни слова. Ничего лишнего!
Яша кивнул головой; сузив глаза на Валю (за эти минуты ему ни разу не удалось перехватить ее взгляд, и сейчас она тоже смотрела в сторону), бочком, нерешительно вышел из дома.
— Беда, мокрые, — сказал Данилыч, заметив, как Тугаев, поеживаясь, прощупывает брюки. — Жалко, в холостой дом попали: сейчас бы подменить, и вся недолга!
Тугаев улыбнулся:
— Мне думается, он недолго будет холостым… А это ничего, обойдусь.
— Как же обойдетесь, — вмешалась Мария Степановна. — Давайте и брюки погладим.
— Нет, Нет… Разве потом. Никаких задержек!
Федя похлопал ладонями по своим брюкам, сказал Тугаеву:
— Мы с вами, кажись, одного роста. Возьмите мои.
— А вы?
— До дому в пальто добегу. Там оденусь.
Как только зашел разговор о брюках и холостом доме, Валя ушла в горенку. Мария Степановна хлопотала у плиты. Распахнув пальто, Федя снял брюки, потрусил их и, передавая Тугаеву, сказал:
— Не откажите в любезности. Они чистые.
Тугаев, поглядывая на хозяйку и на дверь в соседнюю комнату, стал торопливо переодеваться.
7
Из углов комнаты наползали тени. Валя подошла к окну, выходившему на Жимолоху. Неожиданное появление в доме озабоченных и спешащих людей выбило ее из настроения праздной мечтательности, навеянного звуками радиолы. Она смотрела на тревожно посеревшую и взбугрившуюся реку, на противоположный берег, в темно-синих наплывах теней, и прислушивалась к чему-то смутному в себе. Ветер под окном устало раскачивал яблони.
С комода мягко спрыгнул Ефим. Распушив хвост, замурлыкал, затерся у ног. Лучше нельзя было угодить молодой хозяйке, и Ефим не сомневался, что она сейчас же заговорит с ним, возьмет на руки, но Валя, не взглянув, оттолкнула его.
Темнело. Неясный, беспокойный шум проникал снаружи — то ли людские голоса с «верхушки», то ли Жимолоха урчала подо льдом. И такие же неясные, беспокойные мысли отягчали Валю, тянулись без конца и начала, как ниточка из спутанного клубка. Это было похоже на то ощущение, которое она не раз испытывала и раньше, выжидая у окна свою «синюю птицу», но теперь оно обострилось, стало тревожней.
Почему, собственно, она не идет в клуб? Ведь уже и оборка пришита, и мулине для Лиды положено в сумочку, но вот пришли эти люди, — и клуб, и танцы, и встречи с подругами, всё оттеснилось на второй план, поблекло. Свежо, неотступно стояли перед ее глазами хозяйственный Данилыч, разбитной Федя и, более всего, — усталый, вконец заморенный лектор, о котором она за эти дни успела забыть. Только что встретившиеся, незнакомые или мало знакомые друг другу, они сообща и деловито хлопотали об одном, равно всех интересовавшем. Каждый был при своем деле, на своем месте, и даже этот приехавший издалека человек чувствовал себя здесь запросто, буднично, будто не в первый раз. Может быть, в этом-то и заключалось то главное, значительное, что скрывалось от нее за семью печатями? Тогда в чем же эта значительность? Неужели всё в тех же килограммах молока, тоннах силоса, о которых не переставая твердит Михаил Петрович? Для чего все эти хлопоты? Так ли необходимо из-за одного дня, часа, из-за одной встречи с людьми поднимать всех на ноги, волноваться, рисковать здоровьем? Потирая в раздумье руки, Валя смотрела на Жимолоху, а ниточка всё тянулась, тянулась и никак не могла вытянуться.
Скрипнула дверь, — Ефим скользнул на кухню. В просвете Валя увидела мать. Застелив стол байковым одеялом, она гладила портянки. Ближе к столу сидел на лавке освещенный лампой Данилыч. Он натягивал на ногу сапог, крякал от удовольствия и рассказывал Марии Степановне, как встретился в поле с Тугаевым. Сидевший чуть дальше, в тени, Тугаев добродушно, — видно, уже согрелся, — посмеивался над собой и Данилычем.