Тошно и муторно Петру после вчерашнего вечера. Тошно после так некстати подвернувшейся встречи с новым инженером. Человек ему ничего плохого не сделал, словом единым не успели обменяться, а он, Петро, возьми и нахами. Час назад забегала под навес Нюра, стыдила: «Как можно так, Петро?» Что он мог сказать ей? Разве лишь то же, что и себе: «Дурак! дурак!.. До сорока без малого дожил, а ума не набрался». Спросил только, как имя и отчество инженера, чтобы извиниться сходить…
Еще больше муторно Петру после вчерашнего разговора со следователем. О краже на складе он узнал еще днем, до приезда следователя. Первое ощущение, вызванное этой вестью, показалось самому ему очень странным. Яков Сергеич запретил кому бы то ни было подходить к пролому в заборе, и может быть поэтому забор привлек сразу многих. Петро не был среди них; что-то непонятное заставляло его держаться подальше от места происшествия. Была ли это догадка, что он мог оказаться под подозрением, — место было пустынное, одно его жилье рядом, — или что-то другое, он не мог разобраться, и это смутно беспокоило его.
Возбужденный, он вечером подкрепил себя у ларька стаканчиком и отправился домой. Две девочки-дошкольницы играли на траве, у входа в баню. Петро дал им по шоколадной конфетке, которые занял до получки у того же вислощекого продавца, и, погладив дочерей, вошел в дом.
Со света в одноглазой баньке было полутемно; в углу, у плиты, готовила ужин Евдокия. Петро сходил на реку, продраил руки песком. Возвращаясь, он увидел вдали Якова Сергеича, следователя и старшину милиции. Все стояли кучкой на повороте к конторе и о чем-то говорили. Петро сел ужинать, поглядывая в окно.
— Чегой-то эти-то здесь, с собакой? — спросила Евдокия, следившая за взглядом мужа. — Или случилось что?
— Я откуда знаю, — ответил Петро.
Не успела Евдокия убрать посуду, как человек в кожанке показался совсем близко от бани. Еще через минуту раздался стук в дверь.
— Здравствуйте, — сказал следователь, сгибаясь под косяком.
— Здравствуйте, — вразнобой ответили хозяева, и Евдокия, обтерев скамейку, придвинула ее гостю.
Назвавшись сразу, кто он и по какому делу, следователь не спешил. Огляделся, раскрыл на столе планшетку с бумагами. Банька, видно, понравилась ему. Хотя и впритирку, но честь честью стоят кровати, небольшой буфетик; бывшая каменка аккуратно переделана в очаг, на стенах чистые обои.
— Живете, вижу, домовито, — сказал он. — А всё же, почему квартиру не дают?
— С моим хозяином дадут! — в сердцах сказала Евдокия.
— Что так?
— А так… — замялась Евдокия. — Обещают всё.
Следователь постучал пальцем по столу и, предупредив, что ждет откровенных показаний, заговорил о краже. Он расспрашивал, не замечали ли хозяева в прошлую ночь или раньше чего-либо подозрительного поблизости, не встречались ли с кем-нибудь из своих или из посторонних. Петро мотал головой: «Не знаю. Не видел». Следователь дважды повторил не спеша: «А если вспомнить получше?» И тогда Евдокия, смущенно вспыхивая, рассказала, что прошлой ночью до позднего часа ждала мужа, несколько раз выбегала на тропу посмотреть — не идет ли он?
— А потом слышу: чьи-то шаги. За дверь глянула, вижу: двое каких-то быстро идут, один вроде бы сгорбившись, с мешком. Чуток до нас не дошли — к Жимолохе свернули.
— Так, так, — потянулся следователь к планшетке. — С этого бы вы и начинали… А муж когда вернулся?
— С чего «с этого»? — не поняла Евдокия и испуганно взглянула на Петра, догадываясь о павшем на него подозрении. — Ты с кем тогда был?
— С кем был… со своими, — нехотя отвечал Петро.
— Вы уж извините, товарищ следователь, сразу-то и сказать было неловко: загулял мой в ту ночь, — просительно и торопливо заговорила Евдокия. Она боялась — не спутался ли муж с дурной компанией, сердилась на него и в то же время старалась не навлекать лишних подозрений. — Попозже слышу, с песней он шагает — тепленький, значит. Только вы, пожалуйста, ничего худого не думайте.
— Вы, Жигай, что можете добавить? — спросил следователь. — Встречались с кем?
— Не видел никого, товарищ следователь, и врать не буду, — упрямо повторил Петро.
Ему было трудно признаться, что в угарной памяти сохранился какой-то след от встречи с незнакомыми людьми. Рассказ Евдокии, точно свет фар, выхватил из темноты эту встречу, но ни следователю, ни самому себе он не мог бы сказать, когда и при каких обстоятельствах она была. Всё было в тумане, неопределенно, и ему казалось, что эта неопределенность подстерегает его…