Час спустя, когда Шустров направлялся в столовую на обед, кто-то в коридоре мягко взял его под руку. Оглянувшись, он увидел на уровне своих глаз добродушно улыбающееся лицо Климушкина.
— Как осваиваетесь, коллега?
— С божьей помощью, — натянуто улыбнулся Шустров.
— Э! Вы, вижу, не унываете. Отлично. Хорошее самочувствие на новом месте — первейшая необходимость!
На улице было невзрачно, хлюпко. Низко над домами летели сизые клочья туч.
— Вы в столовую? — спросил Климушкин. — Значит, по пути.
Приноравливаясь к крупному шагу Шустрова, плановик говорил:
— Если хотите послушать старого снегиревского воробья — опирайтесь на Лесоханова. Преотличный работник, умница. Но, между нами, слишком, слишком доверчив… Э, вы слышите?
— Слышу, — сказал Шустров, ускоряя шаг.
А голос — негромкий, но внятный и по тону сочувствующий — настигал его:
— Взять хотя бы Петра. Утром, помните, ручался за него? А сельповская сторожиха заявила, что видела его в весьма, весьма подозрительной компании.
— Это она приходила?
— Она. Вот тебе и «голову наотрез». А?
У зеленого дома, плохо видного за кустами и частым штакетником, Климушкин остановился.
— Мои апартаменты, — показал он на дом. — Не хотите ли заглянуть?
— Спасибо, как-нибудь потом, — ответил Шустров и торопливо зашагал к столовой.
То ли потому, что зачастили дожди и Снегиревка, прибитая ими, поблекла, то ли из-за обычной отчужденности, которую испытывает каждый человек вдали от родни и дома, Шустров в следующие несколько дней чувствовал себя неустроенно.
Томительно было отлеживать холодные ночи в продуваемой насквозь комнате, подниматься ни свет ни заря с теплой койки и слушать, слушать без конца туканье дождевых капель. Даже мандариновые дольки губ и янтарный вихорок, каждый день напоминающие о себе, — то в конторе, то в столовой, — потеряли недавний интерес. О Марии думается с грустинкой, как о далеком, давнем…
На третий день Кира Матвеевна, секретарша, подала ему конверт, доставленный с утренней почтой. Арсений издали узнал размашистый почерк. Нюра, перебиравшая рядом газеты, спросила:
— От жены?
Он едва не воскликнул — для себя — от избытка чувств: «От Муськи!» — но, помедлив, ответил нейтрально:
— Неужели по почерку догадались?
Мария тоже скучала, писала об Иришке, дочери, спрашивала, как с жильем, когда можно навестить. Письмо приободрило Арсения, и он немедленно ответил, ни словом не выдавая своего пасмурного, как погода, самочувствия.
Никто бы, впрочем, в эти дни не догадался, глядя на Шустрова, о его душевном неустройстве, которое дивило его самого и казалось совершенно несостоятельным. Внимателен взгляд округлых глаз, упрямо сдвинуты губы. Часы прихода на работу, просмотра бумаг, посещения мастерских — всё по возможности регламентировано. Нелегко это для молодого человека — держать себя в шорах, но иначе нельзя. И другим надо показать, что дело есть дело и долг есть долг.
— Передвижка для вашей монтажной бригады еще не скоро будет готова — машину надо оборудовать, — сказал ему как-то Лесоханов. — Знакомьтесь пока с людьми, с районом, установки проверьте.
Почти все доильные установки, оставшиеся на складе, оказались некомплектными. Воры похитили больше, чем предполагали Иванченко и Лесоханов; часть деталей была, возможно, разбазарена и раньше. По распоряжению Якова Сергеича ящики из-под навеса перенесли в кладовую при мастерской.
Операцией руководил Шустров. Напялив на ноги лесохановские сапоги (Андрей Михалыч принес их на другое же утро, аккуратно завернув в газету), Арсений деловито распоряжался подсобниками; сам без нужды плечо не подставлял и кожаных перчаток не снимал.
Кладовка помещалась в просторной деревянной пристройке с полками по стенам, заставленными всевозможными деталями. Рекомендуя Шустрову кладовщика Федора Земчина — немолодого человека с квадратными плечами и вихляющей походкой, Лесоханов тепло говорил:
— Товарищ знающий. С установками поможет вам разобраться.
Попозже Шустров застал Земчина в кладовке за необычным занятием: сложив руки сзади, на пояснице, тот передвигал ногами с места на место кирпич.
— Это что же такое? — полюбопытствовал Шустров. — К кроссу, что ли, готовишься?
— Ага, к кроссу, — разжал Земчин плотно сжатые губы и слабо улыбнулся, подвигая кирпич к столу. Пол в кладовке был бетонный, но Шустрову показалось, что под ногами кладовщика что-то тихо, будто половицы, поскрипывало.