Когда установки были изъяты из ящиков, Арсений медленно прошелся вдоль их строя. Лежали там партиями краны, прокладки, шланги. Какие-то узлы в жирных солидоловых рубашках отбрасывали память Шустрова к месяцам студенческой практики. В неясном свете кладовки всё казалось зыбким и таким же неясным. И Арсений убедился в худшем для себя: всё, пожалуй, что он проходил в институте, выветрилось за эти два-три года. Он досадовал на снабженца Лаврецкого, не обещавшего скоро новые запчасти, на Петра, которого подозревал в краже, на Иванченко, когда тот напоминал о монтажных работах. А дальше случилось то, о чем он не любил позже вспоминать.
Боясь обнаружить неосведомленность в технике, он сказал как-то кладовщику:
— Вот что… Как тебя — Земчин? Составь, пожалуйста, опись всех установок — что есть, чего не хватает.
Земчин поднял голову от груды разложенных на столе деталей, взглянул улыбчиво:
— Не вредно бы, товарищ Шустров, и самому покопаться. Право же, интересное дело.
Не ожидавший такого ответа, Шустров насторожился. С языка готово было сорваться: «Делай что говорят!» — но он вовремя сдержался.
— Потом занесешь мне опись, — спокойно сказал он, не сводя глаз с кладовщика, и вышел на улицу.
В тот же день к вечеру он между делами справился у Лесоханова:
— Кто секретарь местной парторганизации? На учет надо становиться.
— Земчин Федор Антоныч, — сказал Лесоханов.
— Какой Земчин? — переспросил не вдруг Арсений.
— Да кладовщик. Вы же сегодня были у него.
— Вот что, — улыбнулся Арсений, не подавая виду, что смущен этой новостью. — Что же он, собственно… Такой знаток, как вы говорите, и — кладовщик?
— Вы о Маресьеве, конечно, знаете? — ответил вопросом Лесоханов. — Так вот, Земчин — это наш Маресьев. Только пострадал в мирное время: на мину нарвался. Обе ступни отняты.
— Вот оно что, — повторил Шустров, вспоминая странное поскрипывание, которое слышалось при ходьбе Земчина, и ту минуту, когда он застал кладовщика за упражнением с кирпичом. И в том, как Лесоханов говорил, — замедленно, отведя взгляд, — он почувствовал немой укор в свой адрес: что же не поинтересовался, не подумал об этом раньше?
Оплошность с распоряжением, которое он так скоропалительно дал Земчину, была очевидной. Шустров, досадуя на себя, обдумывал, как выйти из неловкого положения.
Вечером под минорный стук дождя он написал письмо Марии, прося выслать кое-какую специальную литературу. Потом достал из чемодана старый справочник «В помощь механизаторам МТС». С карандашом в руках перечитал всё, что касалось доильных установок («И на черта они дались, эти установки! Не могло разве найтись что-нибудь поинтересней, чтобы сразу же с головой в работу?»).
Земчин встретил его утром молчаливым кивком. Шустров ни словом не обмолвился о вчерашнем разговоре, старался держаться проще, хотя и без панибратства. Он добросовестно осматривал пульсаторы, насосы, пачкал руки и не щадил своего нового плаща, на котором появились пятна солидола. «Теперь бы еще кепчонку, да козырьком к затылку», — подшучивал он над Собой.
— Некомплекты сами доберем, товарищ Шустров, — говорил между тем, оживляясь, Земчин. — Барахла у нас много списано, а как посмотришь повнимательней — всякую штуку можно к делу приспособить.
Лишь к концу дня, когда Шустров убедился, что недоразумение сгладилось, он заговорил с Земчиным как с парторгом, вскользь рассказал о себе.
— Слышал, что вы на комсомольской работе были, — сказал Земчин. — Яков Сергеич говорил. А я еще вчера хотел попросить вас об одном деле… С пропагандистами у нас неважно. Не возьмете ли кружок текущей политики?
— Отчего же не взять, — сказал Шустров, протягивая Земчину руку. — Считай этот вопрос решенным.
«С этим парнем жить, кажется, можно», — думал он, возвращаясь в контору.
Пока подыскивали и готовили машину для передвижки, Шустров пустился в разъезды по району; трясся в открытых кузовах машин, месил сапогами крутую проселочную грязь. Начиналась обычная жизнь сельского механизатора, — жизнь на колесах, на своем безотказном одиннадцатом номере.
В глубине души она была Шустрову не по вкусу, но он крепился: не всегда же так будет! Он верил, что под этим солнцем ему уготовано не последнее место. И в то же время ему казалось, что в свои двадцать семь лет он достаточно умудрен жизнью, чтобы воспринимать ее здраво, без сантиментов.
В юношестве отец, сам неутомимый земледелец, хотел приспособить его к сельским делам. У Арсения не было определенных влечений, но отцовскому совету — поступить после десятилетки в институт механизации сельского хозяйства — он последовал, и был принят. За пять с немногим лет он раскусил орешек городской жизни: на вкус орешек оказался терпким, приятным. Не слишком обременяя голову учебниками и лекциями, он отдавал первое время предпочтение вечеринкам в студенческом кружке, походам в кино и на стадионы. «Что там еще будет впереди, а молодость бывает раз в жизни».