Эти пять лет были ступенями, всё более отдалявшими его от земли, — той, которой жили отец, семья, односельчане. И Арсений уже не помышлял о возвращении в родную Обонянь. Он выискивал и находил в жизни именно такие примеры, которые усиливали его намерение остаться в городе. Домашние писали (не подозревая о последствиях), что такие-то его знакомые покинули деревню. «В порядке вещей», — расценивал эти вести Арсений; кто-то перебрался в райцентр, кого-то выдвинули еще выше, — «каждому свое», — заключал он. Одно смущало его — случайно избранная специальность сельского механизатора, к которой он оставался равнодушным. Но обнадеживающая мысль рассеивала и это смущение: «Ничего, как-нибудь обойдется…»
Подобные соображения не предназначались для широкой огласки. Их следовало высказывать обдуманно, применительно к собеседникам и обстановке, а лучше всего держать при себе. Арсений убедился в этом на собственном опыте.
В ту пору он близко сошелся с однокурсником Гошей Амфиладовым. Гоша был весь в движении: говорил быстро, ходил рысцой. Зато и успевал вовремя сдать зачет, провести групповое собрание, организовать шахматную секцию. Товарищи любили его и неизменно избирали то в профком, то в комитет комсомола.
— Только не пеняйте! — шумел Гоша. — Спуску никому не дам!
Деятельная жизнь Гоши вызывала подчас у Арсения ироническую усмешку, но уважительное отношение собратьев к товарищу казалось заслуживающим внимания. И у него появилось желание быть также на людях, впереди; он вдруг потянулся к общественной работе, был замечен, поддержан.
После третьего курса студенты большой группой выехали на практику в дальний совхоз. Группа состояла из двух бригад. Старшим в одной деканат и профком утвердили Амфиладова, в другой Шустрова.
Лето было знойным, засушливым. Над проселком, за машинами, долго не опадали плотные клубы пыли. Студентов поместили в школе, расположенной у дороги. Открытые окна не приносили прохлады и ночью.
Назавтра Шустров сказал своим ребятам:
— Живо собрать манатки. За мной!
Он привел их в рощицу. В тени берез стоял там большой сарай, до половины забитый свежим сеном. Жары не чувствовалось, пахло луговым разнотравьем. Арсений сказал, что занимает сарай не явочным порядком, а с согласия администрации хозяйства; товарищи качали его за находчивость. И может быть, эта небольшая, но своевременная услуга заставила их смотреть невзыскательно на ту роль, которую отвел он себе в качестве старшины.
Обе бригады работали в совхозных мастерских. Вооружась инструментом, студенты азартно исследовали и ремонтировали машины, ходили с незаживающими ссадинами на руках. Арсений распоряжался и следил за порядком. Он удовлетворялся самым необходимым по программе, к тому же малейшая царапина раздражала его.
— А ты чего всё гусаком стоишь? — обратился к нему как-то Гоша, подходя к культиватору, который собирали студенты шустровской группы. — Боишься вид испортить?
Сам Гоша был по пояс голый, на голове — перемазанный носовой платок.
— Это неостроумно, Гоша, — не снимая рук с поясницы, ответил Арсений.
— Зато верно.
— На чей взгляд… У нас дело, как видишь, идет. — Арсений взглянул на товарищей, как бы приглашая их подтвердить эти слова. — Важно организовать его.
Гоша усмехнулся:
— Много ли тут организовывать?.. А ты прежде всего сам студент. Хочешь быть хорошим специалистом — не бойся и руки попачкать.
Ребята помалкивали, кое-кто улыбался. Шустров, отойдя в сторонку, присел на бревно:
— Прописью говоришь, Гоша… Надо будет — попачкаю.
— «Надо будет» — понятие растяжимое. Ты сейчас старайся как все.
— «Как все» — тоже растяжимо, — сказал Шустров. — Уж если начинаешь прописью, и я тем же отвечу: у одних людей одно призвание, у других — другое.
— Какое же у тебя, интересно? (Шустров промолчал.) И зачем было в институт идти, если нет к технике призвания?
— А затем, чтобы быть образованным, иметь специальность… И, кстати, вовсе необязательно по окончании института орудовать гаечным ключом. Люди для того и учатся, чтобы заменить физический труд машинным.