После института дороги Гоши и Арсения разошлись, Гоша уехал в район, работал механиком в совхозе. Шустров остался в городе.
Жизнь, казалось, складывалась так, как он хотел. Год работы на заводе незаметно промелькнул в общественной работе, которую он всё уверенней считал своим истинным призванием. Он стал своим человеком в райкоме и горкоме комсомола, деловито и энергично выступал на собраниях. И не было ничего удивительного, что на пленуме одного из городских комсомольских райкомов Шустрова избрали вторым секретарем. Отец, узнав, не одобрил этого шага; он был вообще работягой, старый орловский битюг, и ничего, кроме земли, не признавал.
В том же году Шустров познакомился с Марусей Лотковой, инструктором горкома. Он называл ее в шутку «товарищем начальником», незлобиво подтрунивал над ее наивной восторженностью перед всем, что ему казалось приглядевшимся, не сто́ящим особого внимания. Вместе они обсуждали комсомольские дела, ходили в театры и клубы, распивали чаи в двадцатиметровой комнате у Маши, где она жила с матерью и младшим братом.
Скоро Шустров переселился сюда из студенческого общежития. В горкоме Марии и ему была обещана отдельная комната, и уже вот-вот они должны были получить ордер, но как-то под осень его вызвали к Узлову, председателю облисполкома.
Арсений не раз встречался с председателем, называл его по имени и отчеству: Федор Иваныч. И теперь Узлов поднялся навстречу ему как старый знакомый, пригласил к столу. Поговорили о райкомовских делах. Арсений еще по дороге гадал, зачем он понадобился облисполкому, но ничего не придумал и на вопросы отвечал осторожно.
— А не считаете ли вы, товарищ Шустров, что вам следует поработать по специальности, на селе? — неожиданно сказал председатель, разглаживая папку в дерматиновой обложке.
Областному руководителю не ответишь вот так же, с ходу: «Нет, Федор Иваныч, откровенно скажу: не считаю». Застигнутый врасплох, Шустров напряженно смотрел на широкую ковровую дорожку; возразить было решительно нечего.
— Как? — переждав паузу, спросил Узлов.
Арсений поднял глаза, заставил себя взглянуть на него.
— Да… Если требуют обстоятельства, — ответил он незнакомым голосом. — Но как обком?
— С обкомом в принципе согласовано. Вы-то как настроены?
— Честно говоря, свыкся я со своей комсомолией, — медлил Шустров, понимая, что говорит не то и не так, как надо. — Но в общем-то я готов.
Узлов непонятно улыбнулся:
— Тогда будем считать вопрос решенным. Годик-другой поработайте, а там посмотрим… Кстати, — он приоткрыл папку, достал сложенный в четвертушку лист бумаги. — Дельная эта мысль не мне, к сожалению, пришла в голову… Будете писать отцу — привет от меня передайте.
Шустров удивленно уставился на голубоватый листок в руках председателя: он был из той самой конторской книги, которую отец использовал обычно на письма.
— Выходит, вам он ничего не писал?
— Нет, почему же, — смешался Шустров, и уже спокойней, решительней спросил: — Куда направите?
Вопреки его ожиданиям весть о работе на селе порадовала Марию.
— Как это чудесно, Арсик, — новая обстановка, новые люди! — восклицала она, обнимая Шустрова.
Неловко, сдерживая себя, он отстранял ее:
— А комната?
— Какая?
— Не придуривайся. — Он сказал это не обидно, но и не в шутку. — Та, которую нам должны дать.
— Нашел о чем говорить!.. Комната никуда не уйдет, но подумай, сколько впереди интересного!
Слова Марии ободрили его. В конце концов он пришел к выводу, что поступил здраво, ни перед кем не обнаружив своих неопределенных сомнений. Но на письма отца, приходившие в Снегиревку, он долго не отвечал.
Глава третья
НЕОЖИДАННОЕ ЧУВСТВО
По понедельникам Кира Матвеевна и Нюра приходят на работу пораньше. В девять утра у Якова Сергеича диспетчерский час; надо подготовить материалы, позаботиться о явке нужных людей.
Ровно в девять занимает свое излюбленное место у окна Климушкин. Опираясь руками на стул, стискивая губы, садится в углу Земчин, Одни приходят, другие, едва заглянув, исчезают. Грузно подергиваясь за столом, Иванченко кричит в открытую дверь:
— Кира Матвеевна! Нюра! Что же вы? Где остальные? — И, не дожидаясь, пока секретарша или Нюра соберут разбредшихся, сам выскочит из кабинета, да и застрянет где-нибудь в коридоре.