— Вот здесь и будем жить, — говорил Шустров, взмахивая перчаткой в сторону дома и рассекающей лес просеки. — Но до весны придется подождать.
— Хорошо, Арсик, прелесть, — повторяла Мария. — Будем ждать сколько надо, — и неожиданно подосадовала, что не имеет сельской специальности и что на работе ее пока не думают отпускать.
— Придет время — отпустят. А специальность — что-нибудь подыщем, если не хочешь с Иришкой сидеть.
Продрогнув, они зашли в столовую. У стойки толклись заезжие трактористы, за нею возвышалась буфетчица, памятная Арсению по первому снегиревскому вечеру. Как и все посетители столовой, он называл ее по имени, казавшемуся вначале книжно-вычурным: Луиза. Он уже привык, — и тоже, как все, — обмениваться с Луизой шуточками, ничего не значащими улыбками. И теперь, пропуская Марию вперед, поймал на себе взгляд из-под смоляных, убегающих к вискам бровей, и, чуть раздвинув губы, кивнул в ответ.
В простенке между окнами они заняли свободный столик, и Шустров заказал обед. Мария, достав зеркальце и пудреницу, поводила розовой ваткой по лбу и раскрасневшимся щекам. Легкий запах косметики всплыл над столом; вдруг он покрепчал, теплой тенью надвинулся на Шустрова. Он поднял голову: у стола с подносом в руках стояла Луиза. Она спрашивала, ставя на поднос пустые стаканы:
— Покрепче ничего не желаете? — а светлые глаза бегло прощупывали Марию.
— Спасибо, — теряясь, ответил Шустров.
Луиза помедлила, улыбнулась и, круто качнув высокими бедрами, пошла к буфету. «Чего ее вдруг принесло?» — с непонятным раздражением подумал Арсений.
Стараясь развлечь Марию, он незаметно показывал ей знакомых, говорил о них, о работе, но в общем-то беседа не клеилась. Мария никак не могла согреться. Уголки ее губ, опущенные, вздрагивали, и щеки, должно быть от избытка пудры, поблекли.
А в «пенале», когда они вернулись, тощий старик всё позвякивал ложечкой в стакане, поджидая собеседников. И поздним вечером, ни продрогшие, ни согревшиеся, они расставались с чувством незавершенной близости.
— Не скучай, Арсик, держись, — говорила она, всматриваясь в круглые, светлые отблески в его глазах.
— Еще немного… Всё будет, — отвечал он.
Зашуршали, сдвигаясь, двери, свистнула электричка, и как будто не было Марии. Посмотрев недолго вслед уходившему составу, Шустров побрел назад — к холостяцкой койке у окна.
Это случалось не часто, когда он не мог сразу заснуть, и курил до полуночи — в отместку недогадливому чаевнику. Метельные сумерки виделись ему ночью и Мария, быстро удаляющаяся в снежной заверти. Увязая в глубоких сугробах, он тщетно догоняет ее, и вот уже не Мария, а другая женщина — высокая, в кружевной наколке, оборачивается к нему и манит, и он входит в зыбкий туман, где никого нет, и неясно, что там, впереди?.. Но к утру видение выветрилось. Он проснулся, и всё пошло своим чередом: короткая зарядка, завтрак, просмотр бумаг, мастерские.
Здесь, под навесом, заканчивалось оборудование передвижки для монтажной бригады. В обшитом и утепленном кузове старой трехтонки плотники сбивали верстак, топчан. Железная печурка протапливалась в углу. Слесарь Вадим Агеев — долговязый парень в ватнике, застегнутом на все пуговицы и плотно перетянутом ремнем, добывал с помощью Лаврецкого снаряжение, сам грузил в фургон трубы, баллоны. Он был серьезен и интеллигентен не только по речи и привычке держаться: выкроив свободную минуту, он здесь же, у печурки, обмозговывал курсовую задачу по высшей математике.
— Сессия у нас скоро, Арсений Родионыч, — говорил он Шустрову, когда тот забирался в машину.
— Знакомо, знакомо, — отвечал Шустров. «Так вот они как учатся, заочники», — и ему невольно вспоминалось, с каким пренебреженьем относился он в институтские годы к студентам этой категории. Он хотел спросить Агеева, не надо ли в чем помочь, но воздержался, следуя привычке не спешить, когда в этом нет особой необходимости.
Убрав капот, ремонтники собирали на месте мотор передвижки, и с ними дядя Костя, шофёр с небритыми, поблескивающими сединой щеками. Годы покоробили старого водителя и тракториста, помнившего времена «фордзонов», — прошлись резцом по лицу, но молодость не сдавалась в сухопаром, вертком теле.
— А ну, мальчики, быстрей, быстрей! — кричал он с напускной строгостью на слесарей. — Бери этот конец, пропускай сюда! — И сам услужливо подавал одному провод, другому гаечный ключ.