По утрам Нюра помогала Кире Матвеевне разбирать почту. Раньше она делала это не часто, теперь почти каждый день. Увидит конверт с крупным размашистым почерком и именем отправителя: «М. М. Шустрова» — взгрустнет потихоньку. Одно «М» — это, должно быть, Мария или Майя; другое — Михайловна или что-нибудь в этом роде; во всяком случае, не сестра. Значит, видно, жена. И однажды она увидела на крыльце тонкогубую девушку в шубке, с двумя чемоданами, и Шустрова с нею. «Жена, жена», — ёкнуло сердце у Нюры, и сейчас же в ответ: «Ничего не надо, ничего. Пусть живут». Она никому плохого не сделает, тем более ему или ей. Видеть бы только его и хоть изредка быть вместе, идти рука об руку по старой аллее.
Преобразилась Нюра, — к лучшему ли, к худшему, сама не знает. Алым цветом горят дольки губ, заботливо уложены кудряшки… Замечая порой эти перемены, Арсений был далек от мысли, что является их виновником. Ее незначительные и всегда своевременные услуги — то снабдит карандашами, бумагой, то предупредит о совещании — он принимал как должное. «Славная дивчина!» — отмечал он иногда.
— Мы с вами ни разу не танцевали. Идемте!
Он смотрел на нее, собираясь с мыслями:
— Какая вы сегодня, Нюрочка, нарядная.
— Ну уж. Смеетесь…
— Правда… — И рукой махнул: — А из меня такой танцор!
— Шутите, Арсений Родионыч.
Они спустились в зал, — Нюра впереди, сияющая, счастливая, Арсений сзади. Танцующие потеснились, уступая им место. И Миронов топчется на пятачке, и грудастый Михаленко в широких флотских штанах… Ладно, один вальс, и он уйдет. Вскинув руку на его плечо, Нюра прикрыла глаза, закружилась. Чей-то локоть скользнул по спине Арсения. Оглянувшись, он увидел Луизу в паре с другой буфетчицей. Луиза обернулась, сказала громко:
— У вас хорошее чувство ритма.
«Неплохо сказано для буфетчицы», — улыбнулся он, и они разошлись. Щелкнул и умолк динамик, стало вдруг душно и пыльно. «Нет уж, хорошего понемногу». Обтирая платком лицо, он повел Нюру к стене, где стояли скамьи и стулья. Посадил ее, и сам немного посидел, потом сказал: «пойду покурю», но не успел протолкаться до двери, — вновь завелась радиола. И в ту же минуту он увидел перед собой Луизу.
— Вашу руку. Хочу с вами танцевать!
Отступать было нельзя — на них смотрели (заметная пара!), и, хотя это было не особенно приятно Шустрову, он нерешительно подал ей руку. Заскрипел и ритмично заколыхался пол под ногами танцующих. Движения Луизы были легки и стремительны — не по залу.
Всё в ней было броско, крупно и вместе с тем изящно. В яркой лиловой жакетке, со снежинками подвесок в ушах, она весело и вызывающе смотрела поверх голов. Шустров необъяснимо терялся, но руку на ее талии держал бережно и твердо.
— Что это вы сегодня такой? — спросила она.
— Какой?
— Не знаю, как и сказать… Гордый, что ли, или… боитесь чего? — И засмеялась: — Меня не бойтесь — не кусаюсь.
— Учту, — улыбнулся он.
Мелькали лица перед ним — всё те же. Показалась Нюра, одиноко сидевшая на скамье, со сцены щурился Климушкин. Отпустив после танца руку Луизы, Шустров сказал ей то же, что только что говорил Нюре: «пойду покурю», и незаметно перешел за сцену.
— Э, вы молодцом, — услышал он за спиной голос Климушкина. — Эдакие па!.. Что ж — дело молодое!
Шустров не ответил, и плановик, осторожно ступая рядом с ним, заговорил погромче:
— Клуб нужен здесь добротный, а что эта рухлядь! Я давно ставлю вопрос, да всё только обещают…
Они вышли на улицу. Свет от клубных окон падал неровными квадратами на снег, высвечивал скудные метелки акаций. Над поселком стыла морозная тишина.
— Вы к дому? — спросил Климушкин, пропуская Шустрова вперед.
Арсений поднял воротник пальто, поежился:
— Какой мой дом!
— Знаю, знаю, дорогой. Идемте, нам по пути… Д-да, сочувствую, понимаю, — печалился Климушкин. — Люблю и я эту чертову Снегиревку, нравится она мне, но, признаться, — дыра.