Стараясь, видимо, не отставать, он забегал бочком вперед, путался под ногами Шустрова:
— Нашему брату, интеллигентному человеку, трудновато в таких условиях. А? Вы не находите?
Шли под горку, к Жимолохе. Арсений вяло думал, что Климушкин из каких-то своих соображений прощупывает его или ищет сочувствия, вяло возражал. Но когда тот пригласил его к себе на чашку чая, «вот сейчас, с морозца», — пошел не раздумывая.
В небольшой жарко натопленной столовой было тесно от скопления мебели. В соседней комнате стучала швейная машинка, на стене пришептывал репродуктор. Уже через полчаса Климушкин, угощая Арсения чаем с вареньем, обстоятельно рассуждал:
— Живем мы, вроде бы, на началах коллективизма, на том стоим, но не всегда прочно. Говорю это в смысле общения, разумеется, и имея в виду только нашу Снегиревку. Да, дорогой мой Арсений Родионыч, живем по кланам, разобщенно… Э!.. Иванченко ездит на рыбалку и, между нами, кажется, запивает. Андрей Михалыч, хотя и уважаю его, чудаковат, замкнут…
Говорил он с сочувствием, но всё, чего бы ни касался в своих не совсем понятных речениях, тускнело, точно припорашивалось едкой пылью. Посидев подольше, Шустров узнал, что именно от скуки Лесоханов обзавелся сразу двумя дворнягами, а бухгалтер («между нами!») похаживает к жене Лаврецкого. «Обыватель, сплетник», — думал Шустров, покидая плановика.
Вечер казался испорченным. Придя к себе, Арсений долго, не раздеваясь, стоял у окна. Тягуче и заунывно гудел за стеной телеграфный столб. В темном небе игольчато искрились холодные звезды. Арсений смотрел на небо, на сугробы снега вдоль пустынной улицы и, встревоженный, пытался разобраться в охватившей его путанице чувств и мыслей.
Утром, увидев его, Лесоханов справился — здоров ли? И вновь предложил перебраться к себе.
— Стесню вас, — с неожиданной робостью сказал Арсений.
— Что вы! Буду очень рад!..
И в тот же день Шустров покинул осточертевший ему «пенал».
Глава четвертая
ИТОГИ И НАЧАЛА
Лесоханов не был снегиревским старожилом. Бывший ремонтный слесарь, а затем и начальник цеха крупного машиностроительного завода в Энске, он приехал сюда лет пять назад, как и Шустров — с путевкой областных организаций. Он жил в каменном доме, из тех, что были построены в Снегиревке вскоре после войны. По тому времени двухкомнатная квартирка с кухней и даже с ванной, где стояла мудреная, похожая на автоклав, колонка, считалась образцом благоустройства. Колонка, правда, не работала, пока Андрей Михалыч на досуге не освободил ее от лишних вентилей, А освободив и впервые помывшись дома, окончательно уверовал в добрые намерения проектировщиков.
Он привык к квартире, вжился в нее, как вживаются в костюм, в обувь, и не замечал, что после рождения второго ребенка, Любаши, стало тесновато. И когда теща, занимавшая меньшую комнату, уехала до весны к родне, Лесоханову подумалось, что от перестановки слагаемых сумма не изменится: всё будет в норме, если на время предложить эту комнату Шустрову.
По собственному опыту он знал, как нелегко человеку осваиваться в новой обстановке, вдали от семьи. Вот так же мотался и он первые месяцы по углам — без жены, без Леньки, сына, которому тогда и года не было. Хотя на скуку времени не оставалось (он в первый же день надел рабочую спецовку и, повернув по заводской привычке кепку, полез на комбайн), неудобства каждый день напоминали о себе. Как же не понять человека, не помочь ему! Словом, вопрос был решен, а тишайшей супруге, Серафиме Ильиничне, для которой муж был высшим авторитетом, оставалось только согласиться да прибрать комнату.
— Вот, пожалуйста, Арсений Родионыч. До весны-то как-нибудь, — говорил он, вводя Шустрова в тещин заповедничек.
Арсений поправил великодушно:
— Не как-нибудь, а хорошо, Андрей Михалыч. Очень хорошо!
Комнатка, действительно, выглядела прилично. Смущал немного запах пеленок и пищи, проникавший из кухни и приправленный в самой комнате сладковатым настоем тлена, — должно быть, пахла лаванда, сухим пучком торчавшая на комоде. Но в общем, если поплотнее прикрыть дверь и почаще открывать форточку, было терпимо. «А всё-таки чудак, простая душа, — не удержался от мысленного замечания Шустров. — Сам живет в тесноте, а приглашает… Видно, правду говорят: всяк кулик свое болото хвалит». Он разложил на столе необходимые вещи и, стараясь не стеснять хозяев, стал обживаться…
Андрей Михалыч приходил домой не очень поздно. Повесив в чуланчик ватник и кепку, он с удовольствием плескался и фыркал под умывальником. У плиты хлопотала Серафима Ильинична; из комнаты с пронзительным «би-би» выкатывал грузовик Ленька.