— Чем угощаешь, Фима? — спрашивал Андрей Михалыч, вытираясь чистым и мягким от глажения полотенцем.
— Суп мясной, Андрюша. Котлеты, — кротко отвечала жена. — А то не хочешь ли щец кисленьких. От вчерашнего остались.
— Давай так по всей программе и пройдемся, — замахивался Андрей Михалыч, и уже нешуточно, с аппетитом хорошо поработавшего человека, нажимал на всё, что подавала Серафима Ильинична.
Они жили дружно. Серафима Ильинична была не очень остра на язык, всё делала молча и аккуратно. И если муж бывал доволен — лучшего она и не желала. Убрав со стола, она приносила Любашу. Ленька забирался к отцу на колени, протягивал ему лист фольги:
— Па, самолет сделай!
— А из чего делать? — не спешил отец. — Как это называется?
— Самому знать пора, как называется: фольга.
— Молодец, Ленька! Тащи сюда клей, ножницы, табуретку придвигай!
Мальчик с озабоченным видом — не требуя и не ожидая помощи — доставал всё необходимое, и за столом начиналась увлекательная для обоих работа. Насытившись самолетами и рисунками паровозов, Ленька заграбастывал все свои сокровища и шел спать. Незаметно, укачивая Любашу, уходила Серафима Ильинична. И тогда кухонный стол преображался: пощелкивая запорами под крышкой, Андрей Михалыч опускал одну ее половину, а на ее место снизу поднимал верстачок. Чаще, однако, он обращался к потайно встроенному в стене шкафчику. Раздвинув его створки, он доставал разномерные листы ватмана и, пригнувшись, насвистывая под нос, занимался чертежами.
Проходил час, другой. За окном стояла глухая ночь. Тихо было в доме, в квартире. Давно уложив детей и закончив починку одежды, Серафима Ильинична неслышно входила на кухню. Уронив голову на руки, Андрей Михалыч блаженно всхрапывал над чертежами.
— Андрюша, Андрюша, — расталкивала она его. — Иди-ка ляжь…
На второй день после переселения Шустрова Лесоханов, встретив его к вечеру в мастерских, предложил идти домой вместе. Говоря о текущих делах, они дошли до столовой, и здесь Шустров остановился, сказав, что зайдет поужинать.
— Чего там, — придержал его Лесоханов. — У нас бы заодно и столовались.
— Ну, это канительно Серафиме Ильиничне, зачем же! — возразил Арсений, и Андрей Михалыч не стал настаивать.
Час спустя Шустров застал на кухне всю лесохановскую семью. Серафима Ильинична прибирала стол, Лесоханов нянчился с дочерью; рядом Ленька тискал плоскогубцами игрушечный самосвал. Арсений приветствовал всех. Миновать кухню с раскрытой настежь дверью было неудобно, и он приткнулся у косяка.
— Доламывает? — кивнул он на Леньку.
— Нет, ремонтирует, — ответил Андрей Михалыч. — Заходите!
Заходить, собственно, было некуда: крошечная кухня едва вмещала семейство. И тем не менее между столом и дверью как-то само по себе образовалось пространство, в которое Серафима Ильинична втиснула стул. Шустров сел.
От плиты несло остывающим жарком. На веревках сушились пеленки; острый запах их с первой же минуты забил нос Шустрова. Стараясь не выказывать неудобств, он похвалил Леньку; малыш и в самом деле выравнивал борта самосвала с необычным для своих лет уменьем.
— В батю пошел. — Серафима Ильинична ласково потрепала сына.
— Ну, и в маму тоже, — ответил Лесоханов, а Шустрову улыбнулся: — Посмотрели бы, какая она мастерица на фрезерном!
Он умолк, а Серафима Ильинична, обращаясь то к Шустрову, то к мужу, заговорила о письме, полученном ими накануне с завода. Заметно примолодившаяся, она вспоминала былых друзей, старые времена. Шустров слушал, вставлял свое слово, смотрел на Леньку…
Вдруг лязгнуло железо, и самосвал с плоскогубцами полетели на пол. В ту же секунду Ленька, ахнув, застыл в немом напряжении.
— Опять! — прервала рассказ Серафима Ильинична и бросилась к сыну: — Покажи палец, покажи!
Втиснув голову в плечи, Ленька молча обсасывал палец. От боли и напряжения глаза его заплыли влагой.
— Ничего, Фима, — сказал Андрей Михалыч. — Волков бояться — в лес не ходить… Поди-ка сюда, Ленька!
Тот несмело, но послушно подошел к отцу.
— Всего-то делов, — протянул Лесоханов, осмотрев ссадину на Ленькином пальце. — Сейчас мы его йодиком, и снова трудись.
Нос у Леньки сморщился, терпеливо сжатые губы расползлись в неожиданном реве:
— Ой, па, не надо.
— Тоже мне — герой!.. Ну иди, мать перевяжет.