— Иди, Лешенька, иди, — подхватила сына Серафима Ильинична. — Вперед будь аккуратней, а то и на завод не возьмут.
— А через сколько поедем?
Серафима Ильинична растерянно, с видом человека, допустившего оплошность, взглянула на мужа.
— Зовут, — сказал Лесоханов, успокаивая ее взглядом и отвечая на недоумение, скользнувшее в глазах Шустрова. — Пять лет прошло, а не забывают… Только едва ли теперь, Фима: и раньше здесь дела хватало, а теперь и подавно.
— Смотри, Андрюша, тебе видней, — прежним покорным голосом проговорила Серафима Ильинична, и щеки ее одрябли.
Заплакала Любаша, вздохнул без видимых причин Лесоханов. Шустров понял, что сейчас он лишний, попрощался и ушел к себе. В следующие вечера он старался приходить к Лесохановым попозже или уж, в крайнем случае, не слишком мешкать в передней. Но квартира с ее жильцами и бытом оставалась на виду.
Прислушиваясь невольно к голосам за переборкой, дополняя их ясно представляемыми сценами, Арсений чувствовал себя временами как бы соглядатаем чужих судеб. Порой и у него возникало смутное желание такой же простой и, кажется, вполне целесообразной жизни. Вот так же приходить с работы усталым и прокопченным, возиться с Иришкой, сидеть вечерами над собственным верстачком… Тут он ловил себя на фальши: верстачок, тисочки, прокопченный… Зачем лукавить? Что ему — не хватает других занятий, более свойственных его натуре? Нет, ничего из этого не выйдет… А может быть… «Вот приедет Муська, всё, может быть, так и пойдет». Мысли проплывали медленно и, не успев сосредоточиться, расползались.
Он догадывался, что Лесоханов старается приобщить его к кругу своих и общих интересов, и ценил это. Но по-прежнему что-то смущало в нем. Слишком уж прост, пресен. Так ли обязательно главному инженеру самому ползать под машинами, ходить в промасленном ватнике? Не роняет ли это его достоинства? Именно чудак человек, как верно говорит Климушкин.
Всё реже возвращались они вместе домой, реже встречались на кухне. Лишь иногда, занятый перед сном письмами или делами, Шустров слышал осторожный стук в стену, приглушенный голос:
— Арсений Родионыч, не спите? Гляньте-ка сюда!
Шустров медленно поднимался из-за стола: не хотелось идти на кухню, но чувство порядочности обязывало.
После вечерней уборки в кухне становилось уютно. Лесоханов сидел в чистой нижней рубахе с засученными рукавами. Свет самодельной настенной лампы полукружьем падал на его рабочий стол. Придвинув поближе табуретку, Арсений видел в центре полукружья схематическое изображение трактора с навесным агрегатом, разлетающиеся во все стороны стрелки указателей.
— Знатный будет разбрасыватель удобрений. Узнаёте? — говорил Андрей Михалыч. — Теперь почти всё обмозговано…
— Всё-таки — чья же это работа? — спрашивал Шустров. — По бризу идет как Петра, а вижу — и вы не меньше занимаетесь… Скромничаете, Андрей Михалыч?
Поглаживая брови, Лесоханов отвечал не сразу:
— При чем тут скромность? Петра, разумеется. А наша с вами помощь это уж так — по долгу службы.
Слова «наша с вами» задевали Шустрова.
— Ваша — это я вижу… — И, осененный внезапной догадкой, он спрашивал напрямик: — Что, Петро жаловался вам?
— Нет, не жаловался, и на него это, кстати, непохоже… Но будет свободное время, вы его, пожалуйста, не стесняйте.
«Жаловался», — убежденно заключал Шустров и с такой же убежденностью говорил Лесоханову то, что уже высказывал Петру: новый агрегат — нужная вещь, но каждому овощу — свой сезон.
И на это утверждение у Лесоханова не сразу находился ответ. По законам формальной логики всё было действительно так, как говорил Шустров, и всё же не так. Растолковать это было, в конце концов, несложно; сложнее (и интереснее) было докопаться до корешков такой логики, раскусить, откуда они. Но с какой бы стороны Лесоханов ни подбирался к этому любопытному пункту, он чувствовал — по тону собственного голоса — будто в чем-то оправдывается перед Шустровым, а тот слушает снисходительно, как человек, уверенный в своей непогрешимости.
С облегчением вздохнул Арсений, когда Агеев доложил ему и Лесоханову о готовности передвижки к выезду. Никаких причин задерживаться в Снегиревке не было, и уже утром следующего дня дядя Костя подогнал машину к крыльцу конторы.
Хотя рейсы бригады планировались на короткие сроки и каждый из отъезжавших мог при случае завернуть ненадолго в Снегиревку, — проводить монтажников пришли друзья из мастерских, мать Агеева.
День выдался ясный, морозный. В прозрачном небе светило солнце. Поодаль от машины стоял Петро с Евдокией и двумя девочками. Низко повязанная черным платком, придававшим ее лицу строгое выражение, Евдокия совала в руки мужа объемистый сверток. Петро отстранял его и исподлобья осматривался. Все в Снегиревке знали, что, когда он выезжал в командировки, жена жестко ограничивала его деньгами, но продуктами не обижала.