Насквозь продуваемая ветром, мается по проселкам передвижка. На обледенелых горушках, где топорщатся застывшие с осени ошметки навоза, она юлит, норовя свалить под откос летучие свои пожитки; в низинах переваливается гусаком с сугроба на сугроб. И хорошо, если добрый МАЗ прошел перед тем, оставив широкий след, а то захлебнутся в снегу, забуксуют колеса. Тогда дядя Костя, без толку поработав баранкой, распахивает дверку кабины:
— Эй, галерка! Аврал!
Из фургона вываливаются продрогшие Петро и Агеев. Довольные случаем размяться, они свирепо вгрызаются лопатами в сугроб. Шустров медленно отворачивает полу тулупа, накинутого поверх пальто (спасибо за овчину Лесоханову — одолжил из тещиного гардероба, пока та в отъезде), но дядя Костя предупреждающе машет рукой:
— Сидите, Арсений Родионыч, сами управимся!
«Он как добрый дядька из старых времен, — думает Шустров, наблюдая за пылящими на ветру комьями снега. — И, в сущности, все они славные ребята…» Иногда, впрочем, ему кажется, что славные ребята некстати посмеиваются, и тогда Арсений, преодолев тяготение тулупа, выходит из кабины:
— Дай-ка, Вадим, погреться…
Но вот раскиданы саженные наметы снега. Агеев и Петро лезут в фургон. Опять в путь — до следующей низины. Мотает передвижку. В фургоне громыхают трубы, и лишь порой до Шустрова доносятся приглушенные голоса: «Дивишь ты меня, Вадим. Как это можно так?» — «Ничего, Петро, дело привычное», — отвечает Агеев.
Шустров догадывается, о чем говорят ремонтники. Он ясно представляет: втиснув себя в угол между топчаном и кабиной, Агеев листает скрюченными от мороза пальцами учебник. «Настырный, крепкий парень, — отмечает про себя Арсений. — Этот возьмет свое». Думая об Агееве, он частенько вспоминает свои студенческие годы, и становится жаль чего-то в том, что прошло, — может быть, и того, что не довелось вот так же тянуть в одной упряжке и труд и учебу… А под боком, не заботясь, слушают его или нет, гомонит дядя Костя:
— Чего это, Арсений Родионыч, наши дорожники не чешутся? Здесь бы угольником пройтись и — никаких заносов! А то ведь как в сорок втором, под Ржевом. Ну и хана была!..
Для дяди Кости, бобыля, машина — дом родной, и в дороге он как птица в полете. Прислушиваясь к его неторопливому скрипучему говорку, Арсений возвращается к своим мыслям.
Третий раз за зиму объезжает он с передвижкой район, третий раз на пять-шесть дней покидает усадьбу «Сельхозтехники». Там, в Снегиревке, ничего особенного он не оставлял — все заботы были с собой, в пути, — и всё-таки думалось о ней беспокойно. В памяти бессвязно чередовались снегиревские встречи; то покажется Иванченко, напутствующий в дорогу, то отчетливо возникнет перед глазами лицо Нюры. И совсем уж с ненужными подробностями виделась ее девичьи чистенькая комната, высоко взбитая постель с пирамидкой подушек. «Не надо было идти к ней, не надо…»
— Так вы нас, значит, в «Дружном труде» оставите, а сами дальше? — слышался, как будто издалека, голос дяди Кости.
Шустров был рад отвлечься от неприятных раздумий.
— Не знаю, как повернется дело у Ильясова, — собирался он с новыми мыслями. — Договор на установку подпишет — останетесь, а нет — все в «Рассвет» махнем.
— И там монтировать?
— И там… Надоело, дядя Костя?
— Мне что, — кума не заругает! Однако вы дюже вцепились, Арсений Родионыч, в это дело. Ведь если так пойдет — какое подспорье животноводам будет!
— Должно быть, — откликается Шустров и опять надолго умолкает.
Слова дяди Кости напоминают ему недавнюю встречу в лесу, неподалеку от Моторного.
Передвижка валко катилась тогда в совхоз «Новинский». В редком сосняке плутало, не могло выбраться, с утра заблудившееся солнце. Когда с большака свернули на проселок, Арсений увидел сбоку кремовую «победу», — носом она запрокинулась в кювет. Грузный мужчина в полушубке подсовывал под колеса вагу, другой, помоложе, разгребал снег. У машины стояли две женщины; одна держала за руку девочку.
— Райкомовская, — сказал дядя Костя. Приглушив мотор, он направился к «победе». Из фургона следом вылезли Агеев и Петро.
Шустров тоже сошел, приглядываясь к пассажирам легковушки, к своему недоумению не находя среди них никого из знакомых райкомовцев. Петро и дядя Костя принялись осматривать переднюю подвеску, Агеев подскочил к мужчине в полушубке. Тот без слов передал ему ствол молодой березы, затем, сдвинув ушанку, обтер лоб перчаткой; и только когда опустил руку, Шустров узнал Береснева.