— Богаты будете, Павел Алексеич: не узнал вас, — сказал он, подходя к секретарю райкома. — Что случилось?
На «богаты будете» Береснев никак не отозвался, на «что случилось?» — тяжело разжал челюсти:
— Видите — застряли… Куда это вы путь держите?
— Всё с доильными установками, — ответил Шустров. — Сейчас «Новинский» на очереди.
Береснев, взглянув на женщин, шагнул к первой из них — старухе в жидкой косынке:
— Лезьте-ка в машину, мамаша, а то закоченеете. А вы, — улыбнулся другой, молодухе, — потерпите пока. — Затем пригнулся к девочке и, бережно приподняв, посадил ее в машину.
«Это, очевидно, в назидание другим», — рассудил Шустров. Он и раньше слышал, что во время поездок по району Береснев подвозил случайных попутчиков, особенно детей и женщин. Такими попутчиками были несомненно и эти женщины с девочкой.
— В «Новинский», говорите? — переспросил Береснев, возвращаясь к Шустрову. — А вообще как дела?
— Идут, Павел Алексеич, и, кажется, неплохо. Четыре из семи установок уже поставили. В «Заре», в «Клинцах»… — Шустров осекся, почувствовав вдруг, что Береснев слушает его без интереса.
И в самом деле, секретарь не спросил даже, почему он прервался на полуслове, а, помедлив недолго, сказал:
— Это я знаю… Кстати, почему из семи? Откуда у вас эта контрольная цифра? — и остановил на Шустрове неяркий тягучий взгляд.
Шустров своего не отвел, выдержал. Но показалось ненужным напоминать, что цифра — шесть-семь установок, которые следовало смонтировать до весны, — была названа Узловым на районном совещании животноводов. Береснев не мог запамятовать этого; наоборот, он, видимо, и спрашивал именно потому, что помнил, так же, как Шустров помнил короткий и внутренне напряженный разговор между двумя руководителями — районным и областным, — свидетелем которого он тогда оказался. Он промолчал, и Береснев, отбросив папиросу, сказал:
— Я это говорю к тому, что надо каждое указание осмысливать, а не принимать слепо на веру. Монтируйте семь и больше, но только не для количества, не для отчета… А ну-ка, подсобим! — неожиданно выкрикнул он и двинулся к передку «победы».
Шустров встал рядом, по другую сторону машины стояли Петро и дядя Костя; Агеев держался за вагу. Взревел мотор, заголосили вразнобой голоса, и машина выбралась на дорогу. Лишь под самый конец, садясь рядом с шофёром, Береснев бросил на Шустрова потеплевший взгляд:
— Действуйте. Желаю удачи!..
И еще одна дорожная встреча вспоминалась Арсению. В совхозе «Светлое» они только что закончили монтаж установки, шло испытание. По доильному залу ходил корреспондент областной газеты — добродушный рослый детина, напоминавший Шустрову кузнеца Малютку. Зайдя в насосное отделение, он басил над головой Шустрова:
— Вот здо́рово, вот это здо́рово!.. Сколько же таких установок вы думаете смонтировать?
— Пока все хозяйства не обеспечим.
— Сила, черт возьми! — восклицал журналист. — Не случайно, видно, Федор Иваныч поминал вас как-то на собрании.
— Район? — спросил Арсений, догадываясь, что журналист имеет в виду Узлова.
— И район, и вас лично. Похвалил, разумеется…
Шустров осторожно хрустнул пальцами. Хотелось разузнать поподробнее, за что́ именно хвалил Узлов, в связи с чем. Но воздержался: для размышлений достаточно было и услышанного…
Припоминая новость, сообщенную журналистом, Арсений сопоставлял ее с тем, что говорил Береснев, и у него возникало необычное, острое ощущение, будто оказался он между двумя противодействующими силами и теперь предстояло определить: куда пойти, какой силе отдать предпочтение? Еще сомневаясь в чем-то неясном, он приходил к убеждению, что надо быть прежде всего самим собой.
К полудню впереди, на скатах холма, показалась деревня Гришаки — центральная усадьба колхоза «Дружный труд». Дома стояли вразброс, будто недружно сбегали к узкой в этих местах Жимолохе. Одолев кое как обледенелую дорогу, передвижка остановилась у просторного пятиоконника с высоким крыльцом. На крыльце сутулился в меховой тужурке сам председатель — Ильясов.
— Встречаешь? — улыбнулся Шустров, выходя из машины. — Говори сразу, Лазарь Суреныч: сто́ит приземляться или, может, в «Рассвет» ехать?
— Ну, ты уж и в «Рассвет»… Давай-ка вначале чайком побалуемся, а там решим.
За чаем, сдобренным для крепости бутылкой «московской», долго шел торг. Притягивая Шустрова за пиджачную пуговицу, Ильясов божился, что механизаторы никогда не имели лучшего друга, чем он, Ильясов, что стоит лишь ввести электродойку — и молочко потечет не хуже Жимолохи, а, значит, потекут и деньги.