— Но ты пойми, друг, сейчас, ей-богу, ни полушки. Гол как соко́л. С народом никак не рассчитаюсь.
Приглашенный специально бухгалтер колхоза, с иконописным лицом мученика, подкреплял председателя языком сальдо. Шустров отодвигался, высвобождая пуговицу, мотал головой:
— Нет, нет, Лазарь Суреныч, не уговаривай. Рассчитайся с долгами, заключи договор, и я сейчас же команду даю — монтировать. А нет — меня в «Рассвете» ждут.
— «Рассвет», «Рассвет», заладила сорока-белобока, — проворчал Ильясов и, пошептавшись с бухгалтером, рукой махнул: — Трудный ты человек, Арсений Родионыч… Ладно, будь по-твоему!
Оформив в правлении документы, Ильясов и Шустров направились на ферму. Она находилась на дальней окраине Гришаков в тихой, поросшей ельничком, лощине. Сюда же дядя Костя подогнал передвижку.
Коровник был новый, добротный, построенный из местного бута шефами. Посреди прохода тянулся по всему помещению монорельс, смонтированный тоже шефами, но что-то с ним не ладилось: навоз и корма доярки возили вручную.
Ильясов шел по коровнику торопливо и как-то бочком, пригнувшись, словно опасаясь зацепить головой монорельс. Доярки молча, выжидающе рассматривали председателя и гостей.
— А вот, пожалуйста, вам и место для установки, — сказал Ильясов, подводя монтажников к невысокой двери.
За нею, как и положено, располагалось два небольших помещения. Рассматривая план фермы, Арсений обратил внимание, что проектировщики нанесли схему трубопроводов, — это намного облегчало его задачу.
— Мне здесь, кажется, и делать нечего, — сказал он Агееву, поручая ему проверить и уточнить на месте схему.
Назад Ильясов возвращался так же бочком, поспешно. Пожилая доярка в опоясанном ватнике, натужно выталкивала к проходу тачку с дымящимся навозом. По другую сторону коровника сгибалась над своей тачкой полнозубая молодуха в сиреневом платочке.
— Чего глаза-то распялил, зелены луковицы? — выкрикнула старая подошедшему к ней Агееву. — Еще мне механизаторы!
— А ну-ка, мамаша! — Агеев подхватил из рук доярки тачку, лихо развернул ее.
Петро молча принял тачку от молодухи. Когда они вернулись, в коровнике на высоких нотах звенели женские голоса. Невесть откуда собравшиеся доярки обступили Шустрова и Ильясова. Председатель прижимал руки к груди, говорил, как на духу:
— Ну, виноват, бабоньки, за всем разве углядишь? Исправим вам подвеску, о чем речь. А насчет дойки вы не сомневайтесь: вам же легче будет. О вас же пекусь.
— Смотри, совсем испечешься, — шумели доярки. — Подвеску-то когда обещал исправить?
— Механизаторы, зелены луковицы!..
Шустров, подойдя к Агееву, сказал покладисто:
— На досуге посмотрите монорельс, что́ там. — И потверже: — От установки, однако, не отвлекаться. Учти: это главное.
На другой день бригада приступила к монтажу. Колхозные плотники стругали и сколачивали рамы под насос и движок. Дядя Костя раскидывал трубы вдоль стен. Петро и Агеев с помощниками из колхоза доставляли оборудование.
Проведя утро в правлении, Арсений к полудню тоже пришел на ферму. Проверил еще раз схему трубопровода, дал несколько указаний Агееву, потом с минуту постоял возле Петра, который перебирал доильные краны. Глядя на детали и на заметно дрожащие пальцы Петра, Шустров вспомнил кражу на усадьбе; он всё еще сомневался — причастен или непричастен был к ней слесарь.
— Сколько их? — спросил он.
— Чего — «их»? — не понял Петро.
— Кранов.
— Полста штук… А что?
— Ничего. Смотри — вещь дефицитная. Чтобы все на месте были.
— Куда им деваться? — сказал Петро.
С первого же дня на монтаже установился нужный темп. Скоро встали на свои места мотор и насос, в коровнике вдоль стен подвешивались трубы. Доярки привыкли к механизаторам, и всё в общем шло хорошо.
Намотавшись за день, Агеев, Петро и дядя Костя шли в колхозный клуб — на противоположную окраину села, сокращая иногда путь, если пурга не заносила пробитую полем тропу. В клубе, в полулетней клетушке за сценой, им было отведено жилье. Здесь поставили железную печь с трубой в окно, сколотили три топчана. Предприимчивый дядя Костя приволок откуда-то канцелярский столик о трех ножках, четвертую приладили сами, появились два стула, и, когда накаливали докрасна допотопную «буржуйку», жить можно было сносно.
Клубная сторожиха Васильевна, одинокая и услужливая старуха, по уговору готовила им в своей комнате, за дощатой стеной. Ели с аппетитом. В печурке потрескивали дрова, за стеной до полуночи стрекотал киноаппарат, выводила рулады радиола.