Высвободив голову, корова звучно фыркнула.
— Аж Ивушке смешно, — произнес чей-то женский голос.
Ильясов повел глазами, отыскивая, видимо, шутницу, но, увидев подошедшую Люду, расплылся в улыбке:
— Ну-ну, покажись, Люся. Как съездилось?.. Тележки-то оставили или обратно привезли?
— Чего их оставлять? Сразу всё сделали.
— Ну, ну, молодец! И ты, Жигай, молодец. Ей-богу, были бы деньги — премию подкинул!
Петро, поблескивая глазами, вышел на свет.
— Он уже, кажется, премировался, — сказал вполголоса Шустров.
— Ну, ступай, Люся, ступай, отдохни, голубушка, — растроганно, совсем уж по-бабьи, продолжал Ильясов и повернулся к Прихожину: — Я всегда говорил: народ у нас инициативный, что председатель недосмотрит — сами подправят… И то ведь сказать: какой ни есть председатель — не семь же у него пядей во лбу.
Оглядываясь на разбредающихся доярок, Прихожин сказал с чуть просительной ноткой:
— Не нужно семь, Лазарь Суреныч: для элементарного порядка и одной достаточно… Хорошо, конечно, что люди проявили инициативу, но еще лучше не доводить до этого.
«Общие места, общие фразы», — рассеянно думал Шустров, исподволь поглядывая на Прихожина. Чем-то не нравился ему председатель исполкома, и думать о нем хотелось как о лице незначительном. А память, подогревая эти мысли, подсовывала картину снегиревского вечера: дымный зал столовой, танцующие пары, и среди них высокая молодая женщина с тонколицым партнером.
— …и вы тоже, товарищ Шустров, как это можно? — вынырнул оттуда, из зала, голос. — Монтаж не закончен, а бригада отвлекается на другие работы. Да еще без вашего ведома!
Шустров напряженно поморгал глазами:
— Не бригада, а один человек. И по моему указанию.
— А вы не обижайтесь. Узлову-то, срок придет, что́ доложим?
Шустров старался быть равнодушным, но это не удавалось. Упоминание имени Узлова неприятно ущемило его, точно Прихожин выследил в нем что-то оберегаемое, что не хотелось вытаскивать наружу. «Спросите об этом Береснева», — готов был ответить он, но промолчал.
— Агеев, — сухо сказал он перед уходом с фермы, — вы мне эту самодеятельность бросьте. Я же говорил: только посмотрите подвеску, а что делать и когда — решим.
Агеев ответил невозмутимо:
— Нам это ничего не стоило, и делу не повредило.
— Знаю. Но порядок всё-таки должен быть.
Петро стоял рядом, хмурил жидкие брови на Шустрова, ловил его взгляд. Столкнулся на миг с голубыми льдинками, впился в них, и, переведя дух, приоткрыл было рот, но льдинки, не задерживаясь, миновали. И только под конец они снова возникли перед глазами Петра, но теперь слесарь, не выдержав их прозрачного блеска, опустил свой взгляд. Он чувствовал, как мускулы теряют упругость и по всему телу расползается пугающее безволие.
— Иди-ка, Петро, проспись, — сказал Шустров и повернулся к Агееву: — Завтра Лаврецкий приезжает, закругляться надо.
В клуб Агеев и Петро возвращались вместе. Шли молча, в затылок, по невидимой в темноте тропе. Когда выбрались на дорогу, Петро поравнялся с товарищем, спросил, заглатывая слюну:
— Что он так, Вадим? Как можно так?
— Я почем знаю, — прихмурился Агеев.
В клетушке потрескивала затопленная дядей Костей печурка. Васильевна поставила на стол кастрюлю с борщом, сама разлила по тарелкам. Петро, похлебав через силу, отодвинул свою:
— Ну его… Пойду пройдусь…
Поднялся. В груди, в какой-то пустоте, завелся червячок и сосал, сосал. Надевая нерешительно ватник, Петро взглянул, на свой топчан с заправленной постелью, на весело румянившуюся печку, подумал: посидеть бы с товарищами…
— Петро, — окликнул его Агеев.
— Сорок лет Петро… Чего тебе?
— Смотри, ненадолго.
— Что я — привязанный? Не пропаду, чай…
В клубном зальце было людно. Петро открыл дверь — пахну́ло теплом, по́том, косметикой. Потоптавшись у порога, он вышел на улицу. Свет одинокой лампочки бесприютно метался у крыльца.
Внизу, на скрипучем снегу, несколько подвыпивших парней тузили друг друга, — этим вход в клуб был заказан. Спустившись с крыльца, Петро признал в одном из них Аркашку — колхозного плотника, гуляку; из бокового кармана его пальтеца нагло и соблазнительно посверкивало горлышко бутылки.
Еще в первый день, как только бригада приехала в Гришаки, Аркашка пришел на ферму знакомиться с механизаторами, а заодно и узнать — не богаты ли они полотнами для ножовки. Петро дал ему несколько штук, а дядя Костя подарил батарейку для карманного фонаря, и Аркашка чувствовал себя именинником. Чуть ли не каждый день он околачивался у клуба в подпитии, и его не пускали. Дня три назад, подцепив мимоходом Петра, он предложил ему «раздавить толику», но тогда слесарь отказался — и желания не было, и не хотелось подводить товарищей.