— С успехом, конечно? — спросил главный.
— Порядок. Еще одна установка в активе!
Позади фургона разминались пообмятые в дороге Петро и Агеев. Перед тем, как идти, Агеев поднялся на лесенку фургона, взял чемодан. Эта поездка была для него последней в зиму: предстоял учебный отпуск, а там сессия, а там отпуск обычный. Как на дорогих свидетелей трудных и упорных минут своей жизни, смотрел он на топчан с жидким матрацем, на верстак и печурку. А Малютка подталкивал исподтишка Петра, мигал в сторону ларя: «С приездом, а?» Петро решительно мотал головой.
В конторе, переговорив обо всем, Лесоханов сказал Шустрову:
— Придется, Арсений Родионыч, пока с монтажом подождать. Здесь люди больше нужны, и вы тоже.
— Я — пожалуйста, — помедлил Шустров. — Но как у нас получится со сроками? Вот и Прихожин напоминал недавно требование Узлова: установить до весны не меньше шести-семи агрегатов.
— Так он, верно, забыл, Узлов-то, — неловко улыбнулся Андрей Михалыч. — И почему шесть-семь, а не одиннадцать, не пятнадцать?
«Они точно сговорились с Бересневым», — подумал Шустров, сердясь на себя за то, что затеял ненужный разговор. Заметив в нем эту перемену, Лесоханов сказал смущенно:
— Ничего… В крайнем случае — на меня ссылайтесь.
После поездки по району монтажникам дали возможность отдохнуть, сходить в баню и, само собой, отчитаться в командировке. Дядя Костя, получив деньги, отдал их на столованье заправщице нефтебазы, старой своей подружке, которую называл кумой. Агеев, принарядившись, пошел в клуб, а Петро сразу же оказался под бдительным вниманием Евдокии.
До сих пор он никого не посвящал в тайну своей сделки с новинским слесарем-торгашом, снабдившим его клиновыми ремнями. Но уже не первый день беспокоила Петра мысль: не напал ли он на след воров, которых разыскивали осенью? И как теперь быть с часами? Он мешкал, не зная, что предпринять. Между тем Евдокия сразу же после возвращения передвижки заметила пропажу часов. Близко подойдя к мужу, спросила негромко, требовательно:
— Пропил?
— Нет, — ответил Петро. — В «Новинском» они, — и рассказал, как всё было, но о подозрениях в связи с кражей умолчал.
Евдокия не могла понять, зачем понадобилось для казенного дела поступаться своими часами. Объяснение мужа не удовлетворило ее, и она разыскала на другой день Агеева.
— Не знал я этого, — смутился, выслушав ее, бригадир. — А верно, я тогда так и подумал, что дело здесь нечистое… Ладно, вы пока помалкивайте, а я с Андреем Михалычем поговорю.
Чувствуя и свою вину в случившемся, Агеев пошел к Лесоханову. Потом он никак не мог взять в толк, чего больше — досады или непостижимого удовлетворения вызвало его сообщение в главном инженере. Вначале Лесоханов растерянно покусал ногти, затем — и в мастерских это стало известно всем — неожиданно улыбнулся и, грохнув по столу кулаком, сказал — точно отвечал кому-то другому, не Агееву:
— А вы говорите… Эх, знатоки!.. Великое дело, когда у человека совесть пробуждается.
Но сейчас же он подумал, что надо поподробнее выяснить всё у самого Петра, узнать, есть ли у него деньги на выкуп часов. Найдя слесаря на площадке, он пригласил его в кладовку, к Земчину (хотелось, чтобы и парторг всё знал), и тут Петро после недолгих колебаний рассказал и о своих подозрениях.
— Это еще любопытней, — задумался Андрей Михалыч. — Значит, ты всё-таки встречался тогда с ними, с этими двумя.
— Должно быть, Андрей Михалыч. Только верно говорю: ничего не помнил, а тут будто осенило. И главное, с доильных установок много у них там всякого, в верстаке.
— Вот что, Петро, — сказал Земчин, — поезжай-ка ты завтра в Березово, в прокуратуру. Они или не они — там разберутся, а тебе самому съездить нелишне.
Лесоханов поддержал его. «Прощай, часы», — подумал Петро и побежал оформлять командировку. А Андрей Михалыч, вернувшись в контору, коротко и с явной неохотой напомнил Шустрову историю с ремнями. Под конец спросил:
— Что у вас там такое случилось?
— Я не хотел говорить вам, Андрей Михалыч, но Петро и в Гришаках запивал. Перед людьми стыдно было, — ответил Шустров.
— Нет, я о другом… Как вы не подумали, откуда и каким образом Петро достал ремни?
— Раз виноват, значит должен был как-то распутываться, — сказал Шустров. — И потом, честно говоря, я и сейчас не уверен: не на наших ли ремнях он капитал наживает — и в буквальном и в переносном смысле. Пить-то надо…
У Лесоханова дрогнул подбородок.