— Ну, знаете ли… вы это бросьте!.. С таким представлением о людях далеко не уедете.
— Далеко я, Андрей Михалыч, не собираюсь. А то, что вы пьянице потворствуете, — это факт.
Лесоханов качнулся, скрипнув стулом. На висках его выпукло обозначились вены.
— Не пойму, право не пойму, что вы за человек, — произнес он негромко.
— Самый обыкновенный.
— Кабы так… — Андрей Михалыч не без усилия собрался с мыслями. — Видите ли… Плохо, конечно, что Петро запивает, бьемся мы с этим. Но… может быть, вам мои слова покажутся странными, неуместными — это человек с чуткой восприимчивостью. Ведь разные есть люди: один стерпит обиду, другого она как ножом полоснет… И еще скажу (вены разгладились, но слова всё еще давались с трудом): на людей надо бы почеловечней смотреть, Арсений Родионыч. И не из вчерашнего дня смотреть, а из завтрашнего: как должен работать? Как жить?
Арсений промолчал. Обоим разговор был неприятен.
Всё привычней становилось Шустрову возвращаться в Снегиревку из поездок по району, как к обжитому пристанищу. Так после дневных хлопот приглянется иному полеводу раскинувшийся в палатках стан, и сладким покажется дымок походной кухни, и успокоительным отдых на сенном душистом матраце. Что ни говори, а гравийные дорожки поселка — надежней деревенских троп, и хотя не твоя, но знакомая постель лучше случайной койки, застеленной несвежей простыней. Приятно было к тому же сознавать, что дела выполнены, знать, что в конторе лежат для тебя письма от Муськи, и чуть волноваться в ожидании встреч со снегиревцами.
Но проходил день-другой, и всё опять представлялось будничным, тусклым, как мартовская изморосная даль над Жимолохой.
Шустров уже наверняка знал, что здесь, в Снегиревке, Лесоханов постарается не загружать его работой, связанной непосредственно с ремонтом техники и мастерскими, было достаточно других хлопотливых дел: разрешить спорный вопрос с заказчиком, спланировать технический уход за машинами, съездить иной раз в Березово на совещание, — сам Лесоханов по возможности избегал отлучек.
Вначале Шустрова настораживали такие поручения. Давно прошло время, когда он с негибкой молодой уверенностью распоряжался тем, чего сам не знал как следует. Теперь он пообтерся в народе, поднаторел в технике. Не ущемляет ли Лесоханов его как специалиста-механизатора? Но Лесоханов сам предупреждал:
— Я вас не неволю, но думаю, что так лучше… Впрочем, и мастерские от вас никуда не уйдут.
И Шустров пришел к выводу, что возражать не сто́ит: каждому свое. Мастерские, действительно, не уйдут, зато новые обязанности давали ему возможность проявлять инициативу, по-своему распоряжаться временем.
Правда, снегиревские будни не становились от этого богаче. Он мог предположить, что́ будет здесь и завтра, и послезавтра.
Утро, как всегда, начнется со столовой. Заказывая завтрак, он обменяется с Луизой, если она дежурит, несколькими полупустяшными, полузначительными фразами и отметит про себя, что эта игра в слова и взгляды глупа, банальна, но он и не придает ей большого значения. Затем до полудня он просидит в конторе за бумагами или на совещании у Иванченко. Будет несомненно нужно и интересно послушать сообщения о ремонте техники, высказать, если надо, свое мнение. После совещания в комнату к нему заглянет Климушкин — уточнить какую-то цифру и, между прочим, сообщить, что жена бухгалтера, эта каланча с усами, купила модное пальто. Он, Арсений, мрачно уставится в бумаги, всем видом показывая, что Климушкин ему осточертел. Придет Агеев спросить: нет ли «Справочника машиностроителя»? Придет за ненужной справкой Нюра, украдкой обронит одно только слово: «Когда?» И он ответит виноватой скороговоркой: «Я потом забегу»…
От Жимолохи через седловины холмов ринутся в поселок сырые промозглые сквозняки. Полетят в лицо брызги дождя, хлопья снега. Подняв воротник пальто, пошлепает он по раскисшему снегу в мастерские. Там уже с полудня понаедут председатели колхозов — проталкивать ремонт инвентаря. Людской говор будет мешаться там с грохотом металла, лязгом гусениц на площадке. Он встретит дядю Костю, покрикивающего озорно на ремонтников: «А ну, мальчики, побыстрей!»; увидит, с каким удовлетворенным видом показывает Петро гостям разбрасыватель удобрений; мелькнет под навесом сдвинутый треух Лесоханова; в обед механизаторы будут с веселым ожесточением распинать костяшки домино, подтрунивать над Малюткой, обсуждать новости. И где-то, в какую-то минуту тревожно и остро подумается ему о чем-то забытом, потерянном…
Потом наступят сумерки. Дома он подсядет к столу, переберет письма от Марии, от родни, вспомнит, что давно не писал старикам.