На кухне едва слышно скрипело дерево, — Лесоханов разворачивал настольный верстачок; в чулане изредка скулила Гайка, бледный месяц высвечивал комнату, и наконец всё затихало. Раскуривая последнюю папиросу, Шустров думал, и, кажется, окончательно: нет, такая жизнь не про него. И всё же не засыпалось, как бывало, — сразу, с сознанием человека, получившего от жизни и вернувшего ей всё, что следовало.
Проще было бы уйти от этого тревожащего быта. Но дом на Лесной уже отделывался строителями, — утешала надежда на скорое переселение в собственную квартиру.
Иногда, если в столовой дежурила Луиза, он шел сюда перед самым закрытием. По углам обширного помещения свет был потушен, уборщицы составляли в пирамиды столы и стулья, мыли пол. Редкие посетители из приезжих садились в эти часы поближе к буфетной стойке, над которой ярко горела лампа. Заказав официантке ужин и бутылку пива, Арсений неторопливо ел, пил, поглядывал на Луизу. Она деловито и быстро отваживала завсегдатаев стойки, и тогда Шустров ненадолго, стараясь не мозолить глаза официанткам, подходил к буфету.
— Как выручка? — незначаще шутил он. — Охрана не понадобится?
Пересчитывая деньги, она наклонялась:
— С удовольствием. Очень нужна.
Шустров, выйдя из столовой, отходил подальше, в тень. На свету он появлялся лишь в ту минуту, когда Луиза, сдав деньги, выходила на улицу. Оглядываясь, он брал из ее рук распухшую сумку, и они шли к дому железнодорожников, где она снимала комнату.
— Кавалер… — посмеивалась она. — Что же вы не возьмете даму под руку? — И на его уклончивое «не привык» говорила с недвусмысленной усмешкой: — Не бойтесь. Никого не видно.
Встречаясь с Луизой, Шустров старался убедить себя, что интересуется ею только как своеобразным человеком. О себе она говорила ничего не скрывая, — по крайней мере так хотелось думать ему. Замужняя; муж — геолог, тюфяк, занят только своими камнями; сама по специальности зубной техник, имеет в городе квартиру. А когда Шустров спросил, почему же не работает там, в городе (он даже подсюсюкнул: такая женщина и вдруг в какой-то Снегиревке!), — она коротко, но довольно ясно ответила:
— У работников нарпита всякое бывает…
В комнате у Луизы было как на привале: пылилась неприбранная чужая мебель, на стульях, на подоконниках лежали свертки, старые газеты. Шурша бельем за ширмой, она переодевалась и выходила на свет — с ленивым изяществом женщины, рассчитанно и точно знающей, что всё, что бы она ни сделала, во что бы ни оделась, всё будет к месту. Арсений осторожно, не слишком выдавая себя, брал ее руки в свои. Перехватив их, она подталкивала его к столу:
— Вот ваше место. Сидите спокойно.
И споро, уверенно занималась хозяйством. На столе появлялись бутылка вина (из сумки, которую нес Шустров), два непритязательных стакана, хлеб, закуски. Они чокались и выпивали.
Говорить с нею было легко — ни о чем — и очень трудно. О политике, об искусстве и даже о последних газетных новостях, исключая тех, что публикуются на четвертых страницах, она имела слабое представление. «Бедный твой геолог не оттого ли ударился в камни?» Но живо и вволю она рассказывала обо всем, что видела у буфетной стойки. Чуть захмелев, Арсений ближе придвигал к ней стул. Ничего не стоило по-мужски крепко схватить ее. Шутливо он клал на ее плечо руку, она так же шутливо ударяла его по пальцам, отодвигалась. Он протягивал другую руку, и тогда Луиза вся вдруг поджималась — тронь, и развернется смаху, как пружина.
— Отстань, слышишь?.. Трус! Не верю тебе вот ни настолечко!
И в поздний час, возмущенный собой, Шустров выходил от нее. Возвращаться к Лесоханову не хотелось. «А!.. теперь всё равно!» — говорил он себе и, огибая поселок, задворками минут через двадцать подходил к трехоконному домику у водокачки.
Вытянувшись вдоль стены у крайнего окна, он дробно постукивал по стеклу. Ждать приходилось недолго: занавеска приоткрывалась, и спросонья испуганно-радостное показывалось лицо Нюры. Оправляя волосы и сбившуюся с плеча рубашку, она понимающе кивала. Шустров неслышно поднимался на крыльцо. Воровато скользила задвижка, и, минуя темные сенцы, он входил в теплую полуосвещенную комнату. Он неторопливо, как дома, раздевался, а Нюра, успев ополоснуть лицо, посвежевшая, счастливо оглядывала его:
— Я всё ждала, Сенек… И вчера ждала…
— Хлопот много, Нюрочка. Сама знаешь.
— А сейчас чтой-то так? С дороги?
— Д-да… В «Зеленой горке» был.
— Ой, — всплескивала руками Нюра. — Почему не сказал? Им надо культиваторы получить. Давеча сам Яков Сергеич сколько звонил… Кушать, наверно, хочешь? — спохватывалась она. — Голоден?