— Нет, — отводил глаза Шустров. — У Володи плотно поели… — Ложь претила ему, но ничего лучшего нельзя было придумать.
Нюра давно знала, что он женат. В памятный вечер, когда вот здесь она доверчиво припала к нему, он напомнил ей об этом, добавив обиняком, что оба они люди семейные, а значит, и в равной степени ответственные за свои поступки. «Ах, что об этом… ничего не нужно», — только и сказала тогда Нюра — и он понял ее слова как согласие принять свою долю ответственности.
Многое смущало и, казалось, даже унижало его в этой неведомо как закрепившейся связи. Смущала безответная доверчивость Нюры, неприхотливая и беспокойная ее работа на диспетчерском коммутаторе, постоянная готовность услужить всем, принять удар на себя: «Всё Нюра виновата!..» Смущала девичья чистота и свежесть ее комнаты, пахнувшей почему-то душистым мылом, и особенно стоявший за шкафом, в углу, сундучок с постелью, — по ночам там блаженно всхрапывала белобрысая, на мать похожая, девчушка. Стыд за себя и за Нюру порой овладевал им, но он отмахивался от докучливого замешательства и успокаивал себя: «Глупости, брось об этом…»
Случалось, он заходил к ней в поздний час действительно после двух-, трехдневных отлучек, и тогда Нюра бесхитростно сообщала ему снегиревские новости, небесполезные для него.
— Ты знаешь, был сегодня Прихожин, — говорила она, боясь сдвинуть руку, онемевшую под тяжестью его головы. — Настаивал взять кого-нибудь в завмастерскими. А Андрей Михалыч ни в какую: «Пока обходимся», — и всё!
— Он чудак; правильно Климушкин говорит о нем. Не от мира сего, — веско, с сознанием своей правоты, замечал Шустров.
— Что ты, Сенек… Такого человека поискать! Он, знаешь, когда приехал сюда, ей-богу ночами не спал, а и спал, так в мастерской. Крутился, как белка… С жильем-то еще плохо было, так он, как комнату получил, передал ее Земчину — у того двое ребят, и сам без ног… Вот он какой, Андрей Михалыч! И жена у него хорошая, добрая. — И, прижимаясь к щеке Шустрова, с неумелой игривостью спрашивала: — А у тебя какая?
— Это не имеет значения, — отвечал он, сдерживая досаду.
Перед сном, прибирая белье, она вдруг восклицала:
— Ой, Сенек, у тебя носки прохудились! Как можно!
Это была совсем уже досадная проза, и Шустров тяжело опускал веки. А утром, еще затемно, он натягивал заштопанные носки, одевался и, стараясь не разбудить Нюру, тихо выходил. Придя в контору вовремя, он, как и со всеми, здоровался с нею, справлялся о самочувствии, говорил о погоде, и она не подавала ни малейшего вида на недавнюю с ним близость, — разве только румянилось больше обычного чистое простенькое лицо. И хоть это утешало его…
Как-то в обед на улице Арсения догнал Климушкин; выйдя на полкорпуса вперед, укоризненно взглянул на него, заговорил, придыхая от бега:
— Нет, каково! И молчит, и не признаётся! А? Скромность, конечно, скромность, мать добродетели!
— Вы о чем? — покосился Шустров.
— Неужто не знаете? А это? — Выставив перед собой газету, Климушкин ткнул в нее пальцем, произнес с нарочитой торжественностью, как бы читая: — Особенно следует отметить инициативную работу молодого инженера-механизатора А. Р. Шустрова.
— Дайте-ка!
Широко расставив ноги, Арсений развернул газету, оказавшуюся областной, и, не обращая внимания на Климушкина, прочитал большую корреспонденцию — «Механизаторы пришли на ферму». Пока читал, память отчетливо воспроизвела доильный зал в «Светлом», беседу с журналистом, похожим на Малютку.
— Ну, что скажете? Ведь здо́рово?
— Ничего особенного, — сдержанно сказал Шустров, возвращая Климушкину газету.
Вечером, перечитывая корреспонденцию, он подумал, что, пожалуй, покривил перед Климушкиным, — статья понравилась ему. «Интересно, что скажут другие?»
«Другие» отнеслись к статье по-разному. Лесоханов сам заговорил о выступлении газеты и похвалил его, заметив, что всё написано «в норме». Иванченко, какой-то все эти дни придавленный, не сказал ни слова. Еще через день, зайдя к Шустрову, он попросил его завезти в райком, Бересневу, материалы о ремонте техники и о запчастях.
— Кстати, Павел Алексеич интересуется, когда в «Зеленой горке» будет готов колодец на ферме.
— Это зависит от Володи, — ответил Шустров. — Скважину на два метра не дотянул, а мотор снял, и людей снял. Откуда же воде быть?
— Ну вот и скажете, как есть.
Шустрову самому хотелось встретиться с секретарем райкома, и в то же время что-то в нем противилось этим встречам. Он хорошо помнил скупое на улыбку лицо Береснева, его манеру приглядываться оценивающе к собеседнику, говорить замедленно, иногда — с чуть приметной и непонятной усмешкой; но, так или иначе, нужно было побывать в райкоме.