Меньше чем за десять минут от штабеля не осталось и следа, а большой участок вблизи того места, где он стоял, припудрился охряным крошевом. Миронов повел ДТ к следующему штабелю. Люди разрозненно догоняли машину.
— Петро!
Петро обернулся: сбоку догонял его Береснев.
— А ведь неплохо, кажется?.. Ты погоди, не спеши. — Береснев вцепился рукой в борт плаща, точно держался за него. — Долго пришлось поработать с этой штуковиной?
— Не очень. Да и не я один — помощников хватало.
С минуту шли молча, глядя под ноги.
— Живешь-то как, расскажи.
— Как… обыкновенно, — заныло сердце у Петра.
— Да-а, Петро, — протянул, раздумывая, Береснев. — Задаешь ты мне задачку похлеще, чем у Малинина и Буренина…
«Начинается», — отдалось в Петре, однако любопытство пересилило и, кажется, не так уж страшно было говорить с секретарем; даже имя и отчество его пришли на память:
— Это кто же такие, Павел Алексеич?
— Ну! Неужели не слыхал? Впрочем, это так, присказка… — И, неожиданно положив руку на плечо Петра, сказал с силой: — Да ты понимаешь ли, что делаешь?
Петро — голову в плечи:
— С кем не бывает, товарищ секретарь…
— Я не об этом… Я хочу сказать — понимаешь ли, какое золотое дело сделал?.. Вишь, вишь, никак уже к четвертому подбирается!.. Ведь если такую штуковину по всему району пустить — сколько труда сэкономится! Чувствуешь?
— Чувствую, Павел Алексеич.
— А мне вот сдается — плохо чувствуешь. Себя не ценишь, не уважаешь (странно как-то — и строго, и с усмешкой — покосился на Петра: «Извини уж, и я скажу»). Позволяешь, чтобы люди, а среди них, не исключено, и менее достойные, чем ты, честили тебя на всех перекрестках. И ничего, главное, не скажешь, — верно честят. Ты скажи: может, подлечиться треба? Схлопочу — в город пошлем.
— Нет, Павел Алексеич, спасибо. Сам, думаю, справлюсь. — Петро растроганно глотнул слюну. — Иной раз, правда, как бы сказать, и не от себя зависит.
— Ну-ну, это уж ты зря… Это, Петро, в старину добрые русские мастеровые с горя запивали. А у тебя какое горе? Работа по душе, семья хорошая, жилье вот скоро получишь…
— Так ведь не только это, — туманно вглядывался Петро в уходящий ДТ. — Бывает, и с обиды хватишь… Иной бы лучше, может, и выругал от души, а то посмотрит так — и тлёй себя чувствуешь… А ведь у самого, верно, медяк за душой, да и тот зеленый.
Береснев улыбнулся чему-то про себя:
— Это верно, Петро. Обидеть могут иной раз хлестко, всё равно что ранить. Но и это не оправдание.
— А то́ еще досадно, Павел Алексеич, что нашего брата к тунеядцам, к бюрократам причисляют, — откровенничал, не узнавая себя, Петро.
Признание было неожиданным, и Береснев даже приостановился:
— Как? Как? — и не успел Петро повторить — прыснул веселым смехом: — Ох, Петро!.. Ну конечно же, обидно!.. Видишь — совсем никуда не годится!..
Они догнали ДТ на шестом штабеле. Остальные тоже подтягивались к трактору со всех сторон. Лесоханов проверял валкователь.
— Вот это я понимаю — дали прикурить! — кричал запыхавшийся Володя. — Нам бы целой бригаде на весь день хватило, — и бросился пожимать руку Петру.
— Оформляй, Петро, заявку на изобретение, — сказал Шустров, улыбаясь дружелюбно. И взглянул на Береснева: — Совсем бы, кажется, молодец парень, вот только насчет рюмочки слабоват.
— С кем не бывает, товарищ Шустров, — вздохнул Береснев.
Двухэтажный шестнадцатиквартирный дом на Лесной готов был к приему новоселов. Шел июнь. В сосняке медово густел запах росистых трав, нагретой хвои. Ветви деревьев шумели зрелой листвой, клонились к окнам. Строители убирали мусор с площадки, прикатывали асфальтированную дорожку.
По документам дом был давно заселен. Считалось бесспорным, что, например, двухкомнатную квартиру на южной стороне займет Шустров, а напротив, тоже в двухкомнатной, но более просторной, чем старая, поселится Лесоханов.
Получил ключ от новой большой комнаты и Петро. Не откладывая дела в долгий ящик, он перевез с Евдокией имущество из баньки, и в ближайшую субботу семья справила новоселье. Приглашены были Малютка, Миронов и дядя Костя, а с жениной стороны — повариха и кастелянша из детского сада, где Евдокия работала няней. Хозяйка была в новом платье, купленном за счет бризовского вознаграждения Петра, и самому ему, и девочкам перепало из того же источника. Пили в меру. Петро крепился, не торопил друзей с повторными, но ближе к концу стал посасывать, зудить старый знакомый — червячок. С досады он приглушил его полстаканом и, едва разошлись гости, лег. А под утро проснулся с тяжелой головой и удручающим ощущением какой-то беды. Обеспокоенный, он растолкал Евдокию, спросил — всё ли прошло благополучно?