С ним, с дядей Костей, было всегда хорошо, удобно, — Шустров давно освоился с образом доброго дядьки, чудом перекочевавшего из восемнадцатого века в двадцатый, из тряского рыдвана в автомашину. С ним он разговаривал просто, не стыдясь обнаружить в чем-либо неосведомленность, поинтересоваться настроением механизаторов. И вместе с тем ему казалось, что это простое общение с простым человеком делает его добрее, великодушней.
Зимним днем однажды они ехали в колхоз «Заря», к Бидуру. Поездки по хозяйствам не приносили пока результатов, которых ожидал Шустров. Обдумывая предстоящую беседу с председателем колхоза, он вдруг спросил дядю Костю, какого тот мнения о планах ремонта техники и эксплуатации автотранспорта.
— Сто́ящее дело, Арсений Родионыч, давно пора навести порядок, — сказал дядя Костя. — Машин, верно, много наплодилось, и каждый по-своему хозяйствует. Это всё равно что ударять растопыренными пальцами… Одна только закавыка здесь… — переждал он минутку. — Ежели, скажем, ремонт, — это, понятно, наше дело. А насчет автоколонны пусть заботятся кому положено.
— В том-то и штука, дядя Костя, — плохо заботятся. Кому-то надо начинать.
Но дядя Костя уже не мог уняться. Разохотившись, он сослался на народ, на механизаторов, — они-де тоже не одобряют этих хлопот с автоколонной. Шустров весь обратился во внимание, не раздражаясь полюбопытствовал: почему? Как ни пытался дядя Костя упрятать шило в мешке, а пришлось сказать — слово так и цеплялось за слово — кое-что не очень приятное хозяину.
— Значит, и мной недовольны? — с деланной улыбкой спросил Шустров.
— Так ведь как сказать, Арсений Родионыч, — лавировал дядя Костя. — Не нравится им, вишь, что вроде вы вчуже от людей, в сторонке эдак. А по мне, так положение обязывает… Ну и насчет техники поговаривают: тоже, мол, в сторонке, не осведомлены…
— Всем мил не будешь, дядя Костя, — старая истина, — сказал Шустров, убеждая этими словами не столько «дядьку» своего, сколько самого себя.
Он уверял себя, что не мог и не должен был ожидать ничего иного, и всё же чуть показавшееся острие больно кольнуло его. Из всех пунктов окольных речей дяди Кости с одним ему пришлось безусловно согласиться: техники, машин, он действительно чуждался. Не оттого ли он каждый раз чувствует себя чужаком в мастерских, среди рабочих? Не оттого ли не может найти с ними общий язык? Он добросовестно считал, что ни в те дни, когда был инженером по механизации, ни тем более сейчас, не было и нет необходимости самому копаться в машинах, садиться, например, за баранку. Похоже, что это было заблуждение… В конце концов, он мог бы не копаться, как Лесоханов, но знать-то машины, уметь управлять ими он обязан.
Он и сам удивился, как эта простая истина не доходила до него раньше или, вернее, проходила в сознании боковыми тропками, не задерживалась. Преодолевая неожиданную робость, он сказал как можно будничней:
— Дай-ка, дядя Костя, покрутить бараночку.
Дядя Костя подозрительно и не без интереса покосился:
— А сладите?
— Попробую. Студентом, на практике, водил немного.
Глухой проселок лежал вдали от населенных пунктов; дорога была ровная, присыпанная снежной крупицей. Оглядев ее, дядя Костя приглушил мотор, выключил зажигание и поменялся местом с Шустровым:
— Вот, смотрите, рычаг этот так должен быть. Ключ зажигания сюда повернете, держите, пока мотор не заработает…
— Это-то я знаю, — улыбался Шустров. — Ты вот с передачами подскажи.
Он уверенно обхватил руль длинными пальцами. «Газик» неровно толкнуло и погнало вперед. Ветер ударил в стекло. Дядя Костя, пристраховывая рукой баранку, наставлял:
— Правей, правей. Так… Тихо. Не на свадьбу, чай…
В кювет они всё-таки угодили, и больше часа провозились, пока вытолкали машину на проселок. Вдобавок стемнело и испортилось что-то в стартере. Шустров освещал стартер длинным, как ракетница, стволиком карманного фонаря, внимательно следил за манипуляциями дяди Кости.
— Помалкивай, дядя Костя, — сказал он, когда, уже чуть ли не к полуночи, въезжали они в «Зарю». — Получу экспромтом права — пусть дивятся люди: когда это управляющий успел?
Семен Семеныч Бидур листал перед сном «Огонек». Черные, с проседью, запорожские усы его свисали над страницами журнала, брови то хмурились, то взлетали к вискам. Зеленоватый свет от настольной лампы под абажуром падал на выцветшие стены комнатки Семена Семеныча, отгороженной от столовой вагонкой, на окно, завешенное тюлем. В столовой тикали ходики, скрипела половицами хозяйка.