— Так что же?
— Вот я и думаю: вам бы прибрать ту «победу».
— К чему она мне?
— Как — «к чему»? Своя машина никогда не повредит, особо в вашем звании… А машину посмотрел я. Поезжана, правда, сильно: мотор и задний мост почитай что менять надо. Так думаю, рублей за восемьсот отдаст. Дешевка!
— Куда мне рухлядь! — отмахнулся Шустров.
— Не скажите, Арсений Родионыч… У нас мальчики из барахла вон какие чудеса выделывают. Ручаюсь — как новая будет!
— Так что же, дядя Костя, думаешь я за счет государства обживаться буду?
— Избави бог, зачем! — вспугнулся дядя Костя. — Мало ли в лом списываем? И из ничего можно конфетку сделать!
Шустрову никогда не приходила мысль обзаводиться своей машиной, но предложение дяди Кости показалось заманчивым. Своя машина закрепит пробудившийся интерес к технике, и может быть даже лучше, что именно такая, которую надо обновлять — сам, своими руками всё опробует, восстановит. И чем больше обдумывал он новую идею, тем больше нравилась она ему. «В конце концов, и деньги не проблема. Около трех сотен есть на книжке, да еще если батю сагитировать…»
— Ты посмотри-ка лучше эту «победу», потолкуй со стариком, — сказал он на другой день дяде Косте. — Может, и в самом деле раскошелюсь…
А дня через два-три за ужином он впервые поделился мыслями о машине с Марией.
— Делай как считаешь лучше, — сказала она.
— Тебя это не интересует?
— Меня многое интересует, Арсений, — ответила Мария. — Но много ли ты со мной говоришь? Спасибо, что хоть сейчас поставил в известность.
— Не в известность, а хочу узнать твое мнение, решить совместно.
Он размышлял: сердиться или извинить Марии ее непредвиденное равнодушие? И, испытывая знакомое беспокойство, насторожился: что скрывается за этим равнодушием?.. В сущности, она права, и не следует спешить со своим мелочным раздражением. Все дни он в конторе, сутками в разъездах, давно не интересовался, как ей работается в детском саду, как с учебой. И теперь показалось ему, что Мария как-то потемнела с лица и уже мало оставалось в ней от былой жизнерадостности.
— Не обижайся, Маша, и — выше голову, — сказал он после ужина, обхватывая ее за плечи и привлекая к себе. — Ты же знаешь, сколько у меня хлопот.
Мария смутилась, как в девичестве, взяла его руки в свои. Они сели на тахту, у приемника. За окном горели крупные звезды, и где-то там, в кромешной пропасти, летел спутник, — короткие сдвоенные сигналы его сочились из динамика.
— Я ведь знаю, я вижу, что тебе трудно, — говорила Мария, положив локоть на валик тахты. — Но и меня пойми, Арсений. Ты помнишь, как я стремилась в Снегиревку… всё равно куда, лишь бы с тобой и — ближе к жизни, к людям. А теперь вот сама не знаю, что со мной… Какая-то неудовлетворенность…
— Это, должно быть, с непривычки, Маша, — успокаивал он ее, сам уже успокоенный. — Всё перемелется. Вот будешь специалистом, и хандрить некогда будет.
— Нет… Это не то, не об этом…
Ей трудно было говорить. Неясные мысли теснились в ней, короткие разговоры со снегиревскими женщинами беспорядочно чередовались в памяти. И то, что всегда беспокоило ее в этих разговорах — какие-то недомолвки, недосказки, не говорившие об ее муже, но угадываемые ею, — всё это и сейчас выбивало у нее почву из-под ног.
Среди этих недосказок, осуждавших, казалось ей, его отчужденность от людей, одна, такая же неопределенная, как и другие, сосредоточила на себе внимание Марии. Она угадывала порой намеки на какую-то близость мужа с бывшей диспетчершей. Однажды Евдокия, уступая ее настойчивости, призналась: да, и она что-то слышала, но сама ничего не знает. Догадку как будто подтверждали и встречи с Нюрой: та всегда опускала глаза и сторонилась или быстро проходила, точно и в самом деле была в чем-то виновата перед Марией. И хотя Мария чувствовала, что поступит сейчас неразумно и едва ли себя успокоит, — крепиться она больше не могла. Собравшись с силами, она сказала:
— Тебе, может быть, будет неприятно, Арсений, но я хочу откровенно спросить тебя об одном.
— Да, Маша.
— Ты только, пожалуйста, скажи правду… У тебя с этой… с Нюрой ничего не было?
— С Лобзиком? — быстро ответил он, удивляясь и своей готовности к вопросу, и тому, что назвал без промедления Нюрину фамилию, просклоняв ее в неуловимо юмористическом тоне.
Мария растерялась. Шустров откинулся к стене, постучал пальцами по тахте.
— Это что — принято по радио ОГГ — одна гражданка говорила?