— Что за тон, Мария? Ты можешь мне объяснить?
Она не ответила. «Забыл всё или притворяется?» После ужина Шустров перебрался на тахту в гостиную, включил приемник. Мария оделась, сказала Ире: «Я сейчас вернусь», — и, прихватив сумочку, спустилась этажом ниже. Вчера еще, сегодня днем в цепочке ее неясных построений не хватало какого-то важного звена. Теперь оно, кажется, нашлось. Боясь поколебаться, усомниться в этом, она постучалась в комнату Петра Жигая.
Евдокия гладила белье, Петро на кухонном столе мастерил что-то. Девочки играли на полу.
— Дуся, — сказала Мария, — вас можно на минутку?
— Сейчас, Машенька. — Евдокия поставила утюг на стальной цилиндрик, подошла.
— Нет, не здесь, — Мария увлекла ее в коридор. Не отпуская ее локтя, спросила: — Вы знаете, где живет Нюра?
— Да, Маша.
— Есть одно дело… Вы сходите со мной к ней?
Евдокия провела ладонью по ее воротнику, медлила.
— Сто́ит ли, Машенька? — сказала она догадливо.
— Одной мне тяжело… Но всё равно, и одна пойду.
— Сейчас, только оденусь, — быстро сказала Евдокия.
Они вышли на улицу, молча и почему-то торопливо миновали два квартала. В соснах шумел ветер, падали редкие, холодные капли дождя. Скоро показалась водокачка, и за нею — трехоконный домик с палисадником, с палевым светом в окнах.
— Здесь, — сказала Евдокия.
Мария первая вошла в Нюрину теплую, показавшуюся ей душной, комнату. Было чистенько, пахло душистым мылом. Нюра, по-кошачьи как-то подобравшись, недоверчиво и растерянно смотрела на незваных гостей. Люся и Васёк, завидев знакомых, бросились им навстречу, зашумели.
— Не ждали, Нюра? — шагнула Мария от порога, и сама растерялась. При виде ребят мысли опять стали расползаться, блекнуть. — Вы не смущайтесь… Мы ненадолго…
Она огляделась: скудная, но опрятная мебель, теплый свет от абажура. Высокая постель с горкой подушек и наивными петушками на думках. Всё уютно, чистенько… «На этой постели и спали, должно быть…»
— Вот та́к я живу, — сказала Нюра, чтобы что-нибудь сказать, и всё еще недоверчиво следила за Марией. — Садитесь.
— Спасибо, — ответила Мария. Она подошла к столу, где у расставленной посуды стояла Нюра, щелкнула сумочкой и молча положила перед ней извлеченную из альбома карточку. И по тому, как Нюра, взглянув на карточку, уронила голову, Мария поняла, что ничего объяснять ей не нужно. И еще поняла, что Нюра тоже мучится, и увидела, что лицо у нее, кажется, милое и доброе.
— Скажите правду, Нюра…
Нюра головы не поднимала, водила пальцем пс клеенке.
— Ничего не надо… Пожалуйста, ничего, — говорила что-то такое. — Оставьте, пожалуйста. Я сама виновата…
— Не обижайтесь, Нюра, на наш приход, — сказала Мария, опуская карточку в сумку. — Иначе я не могла…
Домой возвращались так же молча. Держа Марию под руку, Евдокия только перед самым домом спросила:
— Что же теперь, Машенька?
— Не знаю, пока, Дусенька, не знаю…
Шустров сидел всё так же на тахте, крутил ручку приемника, курил. Мария разделась в передней, позвала Иру в спальню, заняла ее куклой. С минуту перебирала белье, а мысли были где-то далеко. Потом медленно вошла в гостиную, услышала голос, — он звучал глухо, точно из подвала:
— Что с тобой, Мария? Ты больна?
Она близко подошла к Шустрову и спокойно, отчетливо, не узнавая своего голоса, сказала:
— Лобзик… Мало одного было — другой объявился!
И рука сама легко подскочила к его лицу — хлоп по щеке:
— Это за Нюру!
Он вскинул перед лицом свою руку, резко поднялся. Удар «за меня!» пришелся по его плечу, болью отозвался в ладони Марии. Прикрывая ошеломленно щеку и не опуская руку, готовую, кажется, вот-вот обрушиться для ответного удара, он вскрикнул сдавленно:
— Иди вон… Вон иди отсюда!
Мария ушла в спальню, закрылась. А он всё придерживал щеку, и в ушах звучало: «Лобзик!» И вспомнились ему слова Климушкина об этом неведомом вертопрахе. И еще всплыл в памяти зимний полдень в Гришаках, когда стоял перед ним, значительным и сознающим свое моральное превосходство, нашкодивший Петро. «Вот тебе и превосходство… с оплеухой в придачу…»
На другой день, захватив учебники, чемодан с бельем и Иру, Мария уехала в город, к матери. Уже после ее отъезда Шустров спохватился: не поедет ли с жалобой в Березово, в обком? Он захандрил, хотел было встретиться с Нюрой, разузнать, что случилось. Но в следующие два-три дня раздумал: пусть будет, что будет…
В пятницу, к концу рабочего дня, когда он, прибрав бумаги, собирался домой, дверь без стука раскрылась и в кабинет вошел рослый и грузный седобородый старик — крепкий, как битюг, в просторном пальто и в каракулевой шапке.