— Да!.. Конечно нужен… Еще бы! — гремел сочный баритон, по которому, верно, скучали морские просторы. — На когда? На завтра?.. Как, говорите?.. Тураев? Тугаев?..
Накричавшись вдосталь, Михаил Петрович повесил трубку на рычажок, устало перевел дух.
— Что такое? — тревожно спросила Лида, ожидавшая ревизии из Березова.
— Лектор приезжает. Из города, — обычным домашним голосом сказал Михаил Петрович.
Лида недоверчиво взглянула на него. Она была довольна, что опасения ее не оправдались, и вместе с тем, узнав, из-за чего этот шум, протянула разочарованно:
— Только-то…
— Что «только-то»? Чудо-голова! Лектор не какой-нибудь, а из обкома партии, по международным вопросам… Ты скажи мне: давно у нас такого видала?
— Да я ничего, Михаил Петрович. Я так…
— «Так», — передразнил Михаил Петрович и повернулся к столу за палкой.
Только теперь он увидел другую девушку, сторожко за ним наблюдавшую.
Валя Ковылева, подруга Лиды, сидела на скамье у окна, поджав ноги в черных лакированных ботах. Ничего, собственно, нового в этом не было, но Михаил Петрович с минуту рассеянно, словно забыл что-то, смотрел на девушку.
Она была в демисезонном пальто без талии, из модных, малиновые складки которого отчеркивались беличьим воротником. На голове небрежным конвертиком перетянут цветной шелковый платок, хотя и не по сезону, но тоже модный.
— Что смотрите? — не выдержала Валя затянувшейся паузы.
— Смотрю, боты у тебя, невеста, как с прилавка, — усмехнулся Михаил Петрович. — Кругом грязища, а у тебя ни пятнышка, один блеск! У нас бы на «Кирове»…
— А вон он, ручей, у крыльца, — оборвала Валя и отвернулась к окну.
Невестами Михаил Петрович называл не всех горских девушек на выданье, а лишь тех немногих, которые, закончив новинскую десятилетку, нигде не работали. Валя давно заметила это и сердилась, когда Михаил Петрович называл ее так.
Для всех в деревне Михаил Петрович Лопатин, флотский старшина в прошлом, а теперь пенсионер и секретарь партийной организации в Горах, — человек взыскательный, радеющий за хозяйство, а для Вали — въедливый и непонятный старик, которому обязательно нужно сунуть нос, куда не просят… Еще в прошлом году Валя подала заявление в институт, но на экзаменах срезалась, и с тех пор сидит дома, при матери, или изредка съездит куда-нибудь — в поисках неведомых перемен.
«И чего тебе надо, не знаю, — наставлял ее при случае Михаил Петрович. — Глянь-ка, какой у нас простор! Красота! Разве в городе найдешь такое? Живи, работай, и всё тебе будет!»
Валя смотрела на леса и холмы, на серебряную под солнцем Жимолоху. Хотелось верить, что Лопатин желал ей добра. Но нетрудно было догадаться, что за разговорами о сельских красотах скрывалось у него более существенное намерение: заполучить лишнюю пару рабочих рук. И пряча в обшлага эти руки, словно оберегая их от посягательств, она говорила:
— Ну вас, Михаил Петрович. Ничего-то вы не понимаете…
Подцепив палку, Михаил Петрович перевел взгляд на Лиду:
— Из «Новинского» позвонят, скажешь — к Барсукову пошел, в кузню. Да насчет лекции не забудь. Кто будет приходить, говори: завтра, мол, в восемь вечера.
— Ладно.
— Я, кажется, знаю вашего лектора, — сказала Валя и шмыгнула носом. — Вчера вместе из Березова ехали. Такой хлюпенький, в очках.
Михаил Петрович покосился на нее с подозрением:
— Опять насчет работы ездила? (Валя смолчала.) Чего же он не сразу сюда?
— Говорил, у него путевка такая. Сперва в Моторное, а потом к нам.
— «Вашего» лектора, — спохватился вдруг Лопатин. — Почему это «вашего»? Тебя это не касается?
— Обойдусь и без него.
— Ишь прыткая. — Михаил Петрович растерянно чиркнул палкой по полу, дернул один бачок, другой. И тут прорвался: вспомнил прошлые разговоры с Валей, ее поездки в Березово и в город. Что, в самом деле, ищет она там?
— Эх, Валюшка, чего тебе надо, не пойму…
— Живи да работай, — подхватила Валя. — Хватит, Михаил Петрович! — И порывисто поднялась, блеснула ботами.
Лопатин тяжело, со скрипом, отвалил от стола. Помедлив, справился у Лиды:
— Яшка не здесь ли?
— Тут, кажется, Михаил Петрович.
Оставляя на полу ошметки глины, Лопатин прошел через сенцы в противоположную дверь.
Узкая комнатка с одним окном была и курилкой, и фойе горского клуба. По стенам висели плакаты, красные щиты с обязательствами совхоза. Всё было, новенькое, свежее, включая последнюю сводку по надоям. «Молодец Яша», — подумал Михаил Петрович, и на сердце его отлегло.