Брошенный дом смотрел окнами недружелюбно, в упор, и взгляд этот ощущался слишком реальным, чтоб от него отделаться. Как пыль на лице. За окнами было как-то темно, казалось, что там сыро, какие-нибудь осклизлые доски, проваленный пол, а над дырой — ржавая кровать, со старым стеганым матрасом, со смокшейся ватой, полной насекомых, в подозрительных пятнах, почему-то с кружкой на цепи, бурой, хрупкой от времени, от множества злых дней.
Не могло там быть ничего такого, но пугающе вдруг оказалось подойти и посмотреть.
Поэтому он пошел, стараясь понять, что еще тревожит его в происходящем. А что-то такое было.
Потом дошло — не бывало окон на тыльных сторонах привычных хат, а всю улицу строили одинаково, по канонам. И следом дошло другое — солнце не в той стороне.
И двор, и улица тоже.
Он стоял лицом совсем не в ту сторону, в какую думал. Вот тут его пробрал настоящий озноб, уже не в шутку.
Сделалось мало того что пасмурно, так еще какими-то обманными стали цвета. Желтоватый предгрозовой свет странно съедал расстояния, дезориентировал и никак не вязался с холодом. Но какой-то частью Димка понимал, что ему холодно не столько от температуры окружающего воздуха, сколько от напряжения. Он бывал в десятке брошенных сел, иногда мурашки шли по коже, когда он заглядывал в старый резервуар или забирался на ржавую водонапорную башню — посмотреть на прошлогоднее гнездо аиста, или в чужой погреб, где мутные двадцатилетние соленья стояли в банках, как гомункулы в кунсткамере, но так, как сейчас — еще не было.
Медленно он двинулся вдоль стены — и только тогда понял, где находится. Это была та самая сторона, с окном и зеркалом, в нескольких метрах от улицы. Как он смог заблудиться в трех углах, Димон не очень-то понимал.
Он не стал смотреть на окна еще раз, быстро пересек открытый участок и, прикрыв голову рукой, выломился обратно на улицу. Прошел немного вперед и огляделся.
Он услышал шум, тихий шелест травы, не на ветру, а такой, механический. Пригибаемой ногами травы.
Обернулся, не быстро и не медленно, слишком плавно, потому что очень старался не дернуться.
Но это был Кирюха. Он шел к нему, по его следам, и трава чуть слышно шуршала. Увидев, что Димка обернулся, Кирюха остановился шагах в двадцати и махнул рукой — иди, мол, сюда.
— Что? — спросил Димка.
— Да я решил вылезти. Там не очень уютно.
— А. Извини, что я так долго.
— Иди сюда. Я там кое-что вытащил, пошли посмотришь.
— А что?
— Ну пойдем, посмотришь.
Димка вздохнул и подошел ближе.
Он заметил, что здорово похолодало. От зарослей тянуло каким-то стылым, как будто из самого подвала.
— Пошли, пошли, — нетерпеливо замахал рукой Кирюха, загребая воздух широким округлым жестом. — Пошли, пошли.
Было что-то гипнотическое в мелькании красной полосы на рукаве, в звоне кузнечиков, и Димка шагнул вперед.
Кирюха шел первым, Димка ясно видел его спину и пытался понять, что его смущает. Он, конечно, понимал, что этот налет таинственности был проявлением иногда забавного, а иногда и начинавшего напрягать Кирюхиного юмора, но, поскольку настроения и так не было, начал несколько раздражаться.
Впрочем, у этого ватного кома тягомотины появилась какая-то острая грань. Словно блеснула воткнутая в ком неприметная иголка — может, чуть ржавая, но все еще острая.
Кирюха, чтобы успеть нагнать его, да еще и заглянуть в дом, должен был выскочить из подвала почти сразу же, как Димка ушел. Но он не отрицал, что мог провтыкать в грозу лишних пару минут, время-то он не засекал.
— Кирюх, — позвал Димон — и удивился, насколько одиноко прозвучал его голос. Словно не было тут никого, к кому можно было бы обратиться. — Эй. Эй!
Ему стало не то чтобы страшно, но как-то дурно. Пограничное ощущение, которое может пройти, как и не бывало, а может — он ощущал — кончиться обмороком. Что-то было не так, не так, не так.
— Что? — Спросил Кирюха, не оборачиваясь.
А ну стой, — хотел сказать Димон, но, когда он открыл рот, чтобы произнести первое «а», понял, что челюсть, язык, связки — все ослабло так, что он вряд ли сможет это сделать. Подъязычье наполнилось какой-то холодной, неприятной, как глицерин, слюной, кровь отлила от головы, так что затылок замлел. Ощущение было сродни тому, когда долго лежишь на надувном матрасе на спине, на волнах, а потом пытаешься сесть.
Дурное ощущение.
— Да стой ты, — сказал он все-таки одеревеневшим языком.
Кирюха развернулся к нему. Димка посмотрел прямо на друга и понял.
Кирюха застегнул кофту, спускаясь в погреб, но Димон ведь помнил.