Песок засы́пал ее глаза, и она не видит, но чувствует тень, там, над толщей вод. Тень от судна, которое она отличит от любого другого. Она ходила по доскам его палубы, отражалась в блестящих медных навершиях швартовых кнехтов, укрывалась от непогоды в капитанской каюте, а от капитанского гнева в трюме. Там ее сердце билось то счастливо, то испуганно, и оно по-прежнему на том корабле, а вовсе не здесь, где ему положено быть. Она тянет вверх руки, открывает рот. Она не может петь и смеяться, больше нечем, но она заклинает бурю, и море откликается на зов.
Море заливает палубу соленой водой, рвет паруса, поднимает корабль к потемневшему небу. Мачты ломаются, как зубочистки. В реве бури капитану слышится женский плач, но он никогда не верил ни мольбам, ни слезам.
Ирина Лапшина
Танцуй, Гатши
— Для кого ты танцуешь, Гатши́? — спрашивала Пурни дочь каждый раз, когда видела, как та кружится с закрытыми глазами во дворе их маленького домика, складывая пальцы рук в незамысловатые хасты и кланяясь в пространство.
— Для Шивы, мамочка, — отвечала девочка, не открывая глаз. — Он очень радуется, когда я танцую для него.
Мать грустно улыбалась солнцу и отсчитывала очередной день, который обет позволял ей прожить с дочерью.
Пурни смогла забеременеть только через три года после свадьбы, и все эти три года она жила в мороке косых взглядов: пустое чрево молодой женщины наводило тень на весь ее род и больно рикошетило в молодую семью. Не одну чашу слез вылила она на домашний алтарь Шивы, прося даровать ей чадо:
— И я, и дитя мое будем служить Тебе вечно, — шептала она. — Каждый наш вздох, и каждое движение будут гимном любви к Тебе, мой Господин, только прошу, награди меня потомством!
Когда родилась Гатши, живая и здоровая, Пурни поняла, что младенец этот ей уже не принадлежит. Она помнила, как в тяжелых и густых ночах, полных молений, обещала она отдать ребенка Шиве, а себе просила оставить только первые четыре года жизни ее еще нерожденного дитя.
«Что ей делать в деревне? — убеждала она саму себя, глядя, как девочка кружится в танце. — В домашней работе сотрет она свои прекрасные пальцы, в служении супругу и детям растратит всю грацию. А в храме ей будет даровано будущее под стать ее предназначению. Кто здесь оценит ее танец по достоинству? Этот несносный соседский мальчишка, невесть откуда свалившийся на мою голову?»
Гатши действительно дружила с одним единственным мальчиком — грязным, как угольная головешка, и наглым, как лис. Он был старше ее на пару-тройку лет и ловок, будто горный козел. Не боясь гнева родителей Гатши, каждый раз незаметно он перемахивал через изгородь к ним во двор и уводил девочку в сад, подальше от глаз старших.
Сама Гатши очень любила танцевать при нем, мать же этого зрителя не ценила:
— Девочка моя, — говорила она, — ты дарована нам Богом и обещана ему. Не пристало тебе растрачивать дар свой на босоногого голодранца.
Но Гатши только улыбалась Пурни и в очередной раз бежала за мальчиком в сад исполнять свой танец.
Когда Гатши исполнилось четыре года, ее, как и было обещано, отдали в храм Шивы для обучения мастерству девадаси — храмовых танцовщиц. Гатши прочили славу и успех, ведь, ни разу не видя девадаси за служением, она двигалась ничуть не хуже них. Лишь только одно омрачало ее жизнь: девочка не могла следовать строгим правилам сакрального танца, ибо движения ее шли прямиком из сердца.
— Гатши! — врезáлся в своды танцевального зала голос старшей преподавательницы Чандра Ма. — Если ты не будешь повторять за всеми, Шива разгневается на тебя, маленькое чудовище, и поразит твои прекрасные ноги параличом!
Гатши замирала, вставала в нужное положение и с каждым точным движением, что повторяла за учителем, выплескивала она из тела свой талант.
— Ну что же ты за несносный ребенок такой? — снова кричала Чандра Ма и ударяла девочку тонкой тростниковой палкой по ногам. — Почему ты никак не можешь запомнить даже пары простых жестов? Твое тело совсем не подвластно тебе! Если ум твой не обуздает этого упрямого осла, то ты так и будешь танцевать в пыли на пороге своего деревенского дома!