— Похвально. А Александр Сергеевич, по сути, повторяет подвиг Одиссея: слушает сказки и остается живым.
— Или, по заветам Ницше, смотрит в бездну…
На картине — серый потусторонний пейзаж с зыбкими тенями и силуэтами, нездешние звезды и страшный человек с черным взглядом и котом на коленях. Сколько раз Дима видел этот сон, но забывал его каждое утро.
Рассказать ей? Примет за сумасшедшего. Но и молчать он не мог, а потому выбрал часть правды.
— Вы только не смейтесь, но сейчас, увидев эту картину, я вспомнил бабкины заговоры.
— Разумеется, ведь Лукоморье — фольклорный образ.
— Не просто фольклорный. Ба его боялась. — Дима ощутил холод внутри и скорее заговорил о другом: — Сейчас понял, что мне многое у Пушкина напоминает заговоры. Вот, например: «На море, на окиане стоит дуб, под тем дубом три девицы — родные сестрицы. Одна шила, вторая вышивала, а третья уроки, испуги, переполохи отгоняла».
Татьяна воззрилась на него в изумлении:
— Дмитрий, вы же… Вы же не сами это придумали?
— Конечно, нет. — Он неловко рассмеялся. — Моя бабушка — знахарка, я раньше каждое лето у нее жил, она меня немного учила.
Татьяна чуть подалась вперед:
— Как любопытно… А ведь мы никогда об этом не думали. Пряхи… Тот же мотив, что и у мойр, парок и валькирий из «Старшей Эдды». В вашем заговоре две рукодельницы создают боль, а третья от нее освобождает… Ровно как и у Пушкина. Есть ли еще какие-то заговоры, которые кажутся вам связанными с его творчеством?
Черный человек с репродукции смотрел на Диму, и в памяти всплывали все новые слова.
— Да, много. И даже один неприличный.
— Ничего страшного, мы же ученые.
— Эм… «Имел брат сестру под лещиной, над лещиной. И родили они дитя безо рта, без ноздрей, без глаз, без рук, без ног». Только там не «имел»…
Ее глаза засияли.
— Всегда чуяла, что с «неведомой зверушкой» что-то не так. Неужели Александр Сергеевич переработал текст заговора? Дима, умоляю, вспоминайте еще! Это важно.
И он вспомнил. А она записала в блокнот каждое его слово. Потом они говорили до ночи, и он понял, что добился своего.
Бабушкин голос ведет по синю морю. Дима — кормчий, направляет ладью на два креста-маяка так, чтобы те совпадали. Он знает, что так они пройдут фарватером, в обход мелей и камней. На горизонте — узкая кромка земли. Черный остров.
Дима с тревогой оборачивается к Татьяне, похожей на птицу, и слышит, как бабушка, не прекращая нашептывать, говорит:
— Уши заткните. Заболтають… Не слушайте, ни в коем разе не слушайте их!
Дима протягивает Татьяне беруши и вставляет такие же себе. Бабкины напевы обрываются, мир становится безмолвным, а потом сереет и вязнет в безвременье. Они приближаются к Лукоморью.
Ее исследование гремело на все профессиональное сообщество. Пушкинисты вдоль и поперек изучили мотивы европейских и русских сказок в творчестве Пушкина, а вот до традиционной культуры не добрались. И вдруг выяснилось, что он вовсю использовал тексты заговоров и вообще был тонким знатоком фольклора.
Вот же сукин сын.
Диме было нечем это крыть. Бабкины заклинания кончились, интерес к нему — тоже. Недавно Татьяна вернулась из далекой деревни, куда ездила с фольклористами к новым информантам. А он — бывший информант, и это почти смешно. То, что должно было их сблизить, сделало ее невозможно далекой.
Они столкнулись в коридоре, Татьяна мельком улыбнулась ему и поспешила на кафедру. Сегодня она была с распущенными волосами и в чуть более короткой юбке, так что он видел ее белые лодыжки.
И Дима понял, что не все потеряно, что у него остался самый крупный козырь.
— Татьяна Александровна, я хочу вам рассказать еще кое-что о бабушкиных ритуалах. Точнее, об одном.
Тогда восьмилетнего Диму свалила лихорадка, и что только бабушка не перепробовала — и дерево била, и обычными лекарствами пичкала, — ничего не помогало.
В тот вечер он провалился в горячечное безумие и стал задыхаться. Ба вызвала скорую, положила его под образа и зашептала заговор, который увел бессознательного Диму в черный гробовой мир, под черный костлявый дуб, где черный человек с черными кудрями и черным котом на руках завел песнь о Лукоморье. И песнь эта втягивала в себя, высасывала силы, но грозный бабкин голос вытащил: «…а кот кричит-покрикает, когтями-ногтями загребает, уроки-урочища из Димитрия выдирает».
И вырвалась боль из Диминой груди, устремилась в сердце тьмы, очнулся он резко, мучительно и страшно, на мокрой от мочи и пота простыне. Он слышал отголоски песни, она тянула его прочь.