Ну вот…
Фомин положил книгу на стол, затем подобрал выпавший лист. Текст на странице был на церковнославянском, смысл некоторых слов угадывался весьма приблизительно.
Господь пасет мя, и ничтоже мя лишит.
На месте злачне, тамо всели мя, на воде покойне воспита мя.
Душу мою обрати, настави мя на стези правды, имене ради Своего.
Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла, яко Ты со мною еси, жезл Твой и палица Твоя, та мя утешиста.
Уготовал еси предо мною трапезу сопротив стужающым мне, умастил еси елеом главу мою, и чаша Твоя упоявающи мя, яко державна.
И милость Твоя поженет мя вся дни живота моего, и еже вселити ми ся в дом Господень, в долготу дний.
Надо же, как витиевато и глубокомысленно… И как будто даже в тему.
Фомин присел к столу, сверился по нумерации страниц, приладил недостающую на положенное место. Может, еще кому-то послужит.
Он посмотрел в окно. Там, снаружи, колыхался туман, в нем блуждали неприкаянные тени, нашептывали бесплотными голосами тоскливые колыбельные.
И когда же, наконец, развиднеется?
Фомин сунул руки в карманы парки и привалился к стене. В который уже раз спросил себя, а что он тут, собственно, делает? Зачем приперся в эту глухомань? Ради невероятного сюжета, который порвет интернет? Или за чем-то иным?
Вот бы кто подсказал…
Прошлой осенью Фомина в конце концов выперли из редакции, потому что, ну ладно, коллега, мы все понимаем, такое горе, но сколько можно, надо бы и совесть иметь… Он даже не сильно огорчился, неприязнь взросла обоюдная, самому надоело. Решил попытать удачи на фрилансерской стезе. Удача, впрочем, не спешила проявлять взаимность, как и все последние годы. В общем, быстрого взлета к успеху не случилось, дела шли ни шатко ни валко. Нынешнюю искушенную аудиторию сложно чем-либо удивить, знаете ли. Фомину требовался шанс, какой-нибудь поистине уникальный сюжет.
Шанс ему подкинул Шатун, совершенно неожиданно. Месяц назад добрые знакомые зазвали Фомина в гости, отметить день рождения главы семейства. Там же оказался бывший сокурсник Фомина, Матвей Шацкий. В годы студенчества он с гордостью носил прозвище Шатун, полученное за любовь к походам по разным диким местам. Фомин с ним и в институте тесной дружбы не водил, а после выпуска виделся буквально пару раз. Но тут, после отгремевших тостов и именинного торта, они сели рядом, выпили, вспомнили былые времена, разговорились за жизнь. Семья, работа, всякое такое.
Шатун поинтересовался про семью без задней мысли, просто так, из вежливости. Но угодил этим заурядным вопросом в самое больное место. Фомин помрачнел, опрокинул сразу полстакана, залпом, даже слезы выступили. Жена и малолетняя дочь Фомина летели из Египта тем самым злополучным рейсом № 9268, что был взорван над Синаем фанатичными игиловцами.
— Прости, — сказал Шатун. — Я не знал…
— Да ты тут ни при чем, — угрюмо буркнул Фомин. — Просто, понимаешь, они же в Турцию сперва собирались. А я им в Египет тур купил, хотел как лучше. Теперь постоянно думаю: ну на хрена? Ну, слетали бы еще разок в Анталию, разницы, по сути, никакой. Зато все было бы хорошо…
— Соболезную, — сказал Шатун. Он явно испытывал неловкость от разговора.
— Ага, спасибо, — сказал Фомин. — Ты уж извини, что я вот так на тебя это вывалил. Сам-то как? Женат?
— В разводе.
— А дети?
— Сын. В третий класс перешел.
Помолчали. Хозяева дома приглушили освещение, включили музыку. Плейлист был ностальгический, в стиле дискотеки восьмидесятых. Заметно нетрезвая блондинка, сидевшая напротив, посылала какие-то двусмысленные сигналы — то ли ему, то ли Шацкому. Томно закатывала глаза, надувала губки, вздыхала, хихикала. Губки у хмельной нимфы были что надо — пухлые, яркие, словно она уже выпила всю кровь и все соки из по меньшей мере двух мужей. Фомину нисколько не улыбалось стать третьим, он решил не обращать на хищную красотку внимания. Продолжил разговор с Шацким, сменив тему:
— По-прежнему в походы ходишь?
— А как же, — кивнул Шатун. — Каждое лето по новому маршруту. Куда-нибудь подальше от хоженых троп. По северу в основном. Такие интересные, а то и реально жуткие места попадаются — в кино не увидишь.