Фомин вскинул руки, схватился за голову, закрываясь. Но поздно, слишком поздно. Тяжкое осознание обрушилось на него могильной плитой. Нет, завопил он безмолвным криком. Не может быть. Такого просто не может быть. Вот же он я. Стою прямо тут, смотрю в лицо смерти…
Качур приладил короб обратно.
— Вот как оно бывает, — молвил он, ненадолго стащив с лица маску, как снимают шапки на кладбище. — Вся идут во едино место: вся быша от персти и вся в персть возвращаются.
Теперь Качур смотрел на Фомина прямо, взгляда не отводил.
— Ну что, нагляделся? Тогда пошли-ка отсюда, пожалуй. Не то сейчас набегут эти, некроманты новоявленные, объясняйся еще с ними. А мне, понимаешь, не с руки.
Фомину было все равно. Он покорно побрел вслед за Качуром обратно к звериному подкопу. За забором провожатый направил Фомина на тропу.
— Тебе в ту сторону. Иди по тропе, никуда не сворачивай, она прямо к реке выведет. На берегу найдешь лодочника. Отдашь ему в уплату свой рюкзак и все, что в рюкзаке. Лодочник перевезет тебя на другую сторону. Все понятно?
— Разве ты со мной не идешь? — спросил Фомин. — Ты же вроде как мой проводник.
— Куда было надо, я тебя довел, что требовалось — показал, — сказал Качур. — Дальше уж как-нибудь сам. А мне в тот край пока не надо, у меня еще тут дела есть.
— И у меня есть.
Качур покачал головой:
— Нет. Теперь уже нет.
Фомин и сам понимал, что никаких дел у него здесь больше не осталось. Финальный гештальт закрыт, задерживаться незачем.
И все-таки он медлил.
— Не робей, — ободрил Качур. — Ступай, тебя там уже заждались.
— Ладно, — сказал Фомин. — Бывай тогда.
И пошел по тропе, которую указал проводник.
Кто его ждет на другой стороне, Фомин не спросил.
Догадывался.
Саша Нефертити
Тишенька
Хозяйка вся дрожит и снова плачет.
Часто плачет она сейчас. Беспокоится Тиша: вьется, вьется вокруг, топочет по кровати, перебирает толстыми лапами.
— Серёженька, вызови мне скорую!
Этот заглядывает, вносит с собой дурной луковый запах, и Тиша застывает не мигая, готовый задать стрекача: руки у этого тяжелые, а уж от ног только успевай уворачиваться.
— Что, опять? Сколько можно уже? Ты недавно из больницы.
— Серёженька… Серёжа… Бха-быхх-быхх…
Хозяйка снова издает тяжелые звуки. Тиша не вздрагивает — привык. Сидит и смотрит на всех глазами желтыми.
— Тебе надо — ты и вызывай!
— Не могу я! Знобит — пальцами не попасть. Пыталась. Кхы-кхы-быхх… И говорить тяжело.
— Задолбала уже со своими болячками! Ночь на дворе. Сначала звонить, потом ждать незнамо сколько. Ляжешь — разбудят. Нет уж, терпи до утра! Авось не помрешь.
Этот гремит на кухне посудой, двигает, булькает, снова в комнату заглядывает:
— Я — спать! Опять твой Огрызок на кровати! Даже кота воспитать не можешь!
Бурчит зло, утаскивается из комнаты.
Хозяйка дергает ручку на тумбочке рядом с кроватью. Дергает, дергает. Тумбочка старая, поскрипывает, а все не отдает ящик.
Она падает на подушку, дышит, стонет, снова: «Бха-бху-быхх…» Шепчет:
— В больницу бы… Тишенька…
Тиша рядом ластится, тычет головой в подмышку, уговаривает:
«Не надо туда хозяйка, не надо. Когда ты в прошлый раз так говорила, понаехали белые люди, чужие, вонючие. Увезли тебя, оставили меня одного с этим. Этот злой, он еды не дает, он швыряет так, что долго потом болит внутри, лижи не лижи ударенные места. Да и ты худая оттуда пришла, все отлеживаешься, мало ласкаешь Тишеньку.
Ах, как хорошо было до этого! Жили мы с тобой, милая моя, душа в душеньку, сидели вечерами смирно, добро, ты бока мои шерстяные гладила, я тебе песни пел мурлычные. И звуки эти странные ты не издавала».
Хозяйка приподнимается, снова ящик дергает. Тот выдвигается чуть, на ладошку, а хозяюшке того и надо: чтобы ладошка пролезла и шуршащие штуки оттуда достать. Хочет она белые горошинки из них выдавить и проглотить, да дрожат руки, горошинки не выскакивают.
— Серёжа… Серёжа… — слабым голосом зовет она и снова на подушку падает.
Плачет бессильно.
Тиша шершавым языком ее щеку лижет:
«Не надо нам Серёжу, не надо больницу, не надо тебе штук этих белых. Лежи моя хорошая, отдыхай, песни кошачьи слушай».
Всхлипывая, хозяйка тянет руку к шнурку от лампы. Хороший шнурок, шишка на конце железная, ее так приятно лапой бить туда-сюда. Но сейчас хозяйка дергает шишку и свет гаснет.