Заходится тяжелым душным кашлем, сплевывая в платок густое и пахнущее кровью.
Тиша в темноте мигает, ложится ей на грудь, сам теплый да меховой, лапы под шею складывает, умащивается.
— Кха-кха-быхх-бых-бых-ыхх-хе! — выдает хозяйка, трясется вся.
— Урр-мырр-мырр-мрр, — запевает Тиша.
— Кха-кха-быхх! Кха-кха-быхх! — громко звучит в ночи.
— Урр-мыр-мырр. Урр-мыр-мырр, — вибрирует в ответ.
— Гхы-гхы-бху! Кха! Кха! — Грудь у хозяйки ходуном ходит.
— Мур-урр-мур. Мыррр. — И лапами мнет под ключицей.
— Гха-бхым! Кха-пхум. — Глаза у хозяйки закрываются.
— Ур-мурырыр, ур-вар-варвар. — Закрывай, закрывай глазки крепче, ночь пусть свое берет.
— Кхм! Кхм. Кхм. — И грудь слегка вздымается.
— Мыррррр-ырррррр-ыррррр. — Ровно Тиша работает, словно моторчик махонький.
— Гых. Кхм.
— Мыррррр. Мыррурррррр. — Котовья песня негромкая.
— Кхх, — колышется воздух.
— Муррк.
Тихо в ночи, спокойно.
Спит-поспит хозяйка, дремлет и Тиша на ее груди.
Утром белого человека позвали, да одного, нестрашного, не того, который увезет в неведомую «больницу», а того, что часто сюда захаживает. Запах неприятный от него, а сам добрый, знает его Тиша, встречает, хвост вверх держит.
Сидит белый человек, улыбается, трубки к хозяйкиной груди прикладывает, кивает.
— Надо же, какое у вас улучшение!
— Ох, и не говорите, Семён Иваныч! А вчера думала, что все: такой приступ страшный был, аж скорую не вызвать, так знобило, такой кашель, да с кровью. Весь платок измазала.
— А в легких чисто, как никогда! Видно, вы кризис перенесли, и дело резко на улучшение пошло. А там, надеюсь, и на ремиссию повернется.
В дверь заглядывает этот, зыркает злобно:
— Здрассьте. Ну, оклемалась?
— Да, нормально все, спасибо, Серёжа.
— Угу.
Этот уходит и шепчет за стеной: «Оклемалась, зараза. Я уж надеялся…» И плевок.
Хозяйка с белым человеком ничего не слышат, а у Тиши слух тонкий, кошачий.
Дверью пришлый не хлопает, закрывает за собой вежливо. Лежит хозяйка в кровати, улыбается, щеки румянятся. Чуется, что вскочить ей хочется, проверить легкость ног, да боится пока.
Плохо Тише, медленный он, лапами с трудом перебирает. Вымурлыканная болезнь внутри змеей сидит, травит потихоньку. Ну да ничего, ничего, выдавит он ее, только потерпит чуточку. Плетется к этому, о штаны его боками трется.
— Ты чего это, Огрызок, переметнулся?
Мурчит Тиша, натужно, громко. Добрый, смирный. Погонит этот — убегает быстро, пока не ударили, позовет — возвращается. Суп кислый налили — съел и тарелку вылизал, смотрит с благодарностью. Рыбу сухую соленую с хохотом в миску кинули — тоже съел, косточками захрустел.
— Я ж говорил, что ты кота зазря балуешь: курочки ему, печенки, корма хорошего. Вон, вишь, жрать по-настоящему захотел — так все слопал, не поморщился.
Рот у Тиши дерет от соли, пить охота, в лапах силы почти не осталось, но он все ластится.
— Ой, и правда, Тишенька, ты сегодня совсем меня забыл что-то.
Семенит Тиша украдкой, белым лбом под хозяюшкину руку тычется — и снова к этому под ноги.
А этот гладить не умеет, уши треплет, дергает больно, по носу щелкает:
— Что, Огрызок, признал, наконец, хозяина?
Терпит Тиша, жесткую ладонь в ответ лижет.
— А чего это ты на кровать ко мне полез? Нечего зверью по постели шастать!
Прыгает Тиша вниз послушно, бродит вокруг, намурлыкивает: «Пусти, пусти, добрый хозяин! Тепленький я, мягонький, убаюкаю тебя ласково, дорогого моего человека».
— Ладно, лезь. Но один раз, слышишь? У-у-у, Огрызок, морда наглая!
«Слышу-слышу, добрый хозяин. Конечно, один раз. Да я так, бочок погрею. Ну, вот лапку тебе на грудь сложу, лапку же можно?»
Этот бьет по выключателю рядом. Только кончик вонючей палки его светится красным. Потом и он гаснет. Темно, совсем темно. Лежит этот, пыхтит. Задремывает.
Тихо в ночи, спокойно.
Тиша глазами в темноте мигает, ложится весь на грудь, сам теплый да меховой, лапы под шею складывает, умащивается.
— Муррк.
— Кхх, — колышется воздух.
— Мырр. Мррур. — Котовья песня негромкая.
— Гых. Кхм.
— Мыррррр-ырррр-ыррр. — Ровно Тиша работает, словно моторчик махонький.
— Кхм. Кхм. Кхм! — И грудь слегка вздымается.
— Ур-мурырыр, ур-вар-варвар. — Закрывай, закрывай глазки крепче, ночь пусть свое берет.
— Гха-бхым. Кха-пхум! — Глаза у этого плотно закрыты.
— Мур-урр-мур. Мыррр. — Тишенька лапами мнет под ключицей.
— Гхы-гхы-бху! Кха! Кха! — Грудь ходуном ходит.