— Ну что, халупка моя скотинистая… Будем тебя восстанавливать!
Яса Чарлан
СВИДЕТЕЛЬ
Они выехали в полной темноте и ехали долго, пока небо не поярчело, а отец не сказал: «Ну, пожалуй, хорош. Поставлю здесь», и Пашка не ответил, потому что отец, как обычно, не спрашивал. Старый «уазик» вперевалку скатил с тракта, нырнув мордой и тут же вздернув ее, и поволокся по грунтовке. Шоссе было почти пустым, проселок — само собой, и подавно; зато река, вдоль которой он тянулся, шумела ровно и плотно, как Коммунистический проспект. Они громыхали, подпрыгивая и раскачиваясь, с полчаса, а потом отец вывернул руль, выгоняя «уазик» с дороги в чисто поле — широченное, изрытое норами сусликов и где-то там, километрах в трех впереди, упирающееся в рыжие горы. По полю бродили несколько отрешенных коров. Появление «уазика» интереса не вызвало.
Отец заглушил двигло, но еще с полминуты сидел с прямой спиной, уложив руки на руль и уставившись перед собой. Потом глухо прочистил горло и распахнул тонкую, точно картонную дверцу.
Пашка немного подождал, глядя на коров.
«Уазик» закачало: отец открыл багажник и вдумчиво, обстоятельно перекладывал вещи. Что-то доставал, другое утрамбовывал, прижимал канистрой с запасными десятью литрами. Обязательно требовалось все проверить: жестяную баночку с пожелтевшей пластиковой крышкой из-под растворимого кофе, например. В баночке ехали черви. Смешно, подумал Пашка. Они везли червей в эту дичь и глушь из города, точно какой-то деликатес, точно приятную техническую диковинку, вроде фонарика, который заряжается от ходьбы.
У Пашки мелкого, десятилетнего, любое зверье вызывало живейший интерес. Ему нравились даже рыбы. Даже мухи. Даже черви. Однако семь лет прошло.
Он открыл свою дверцу, свесил ноги по очереди и соскочил на землю, покрытую иссохшей и объеденной почти под корень травой. Отец что-то сказал, продолжая возиться со снаряжением, но так негромко, что Пашка не разобрал.
Потом, когда бесконечное раздражающе мешкотное отцовское копошение в вещах наконец завершилось и они зашагали к реке — отец, естественно, впереди, а Пашка в паре шагов сзади, — он оглянулся на «уазик», как раз щелкнувший центральным замком. Старая графитово-серая машина с помятой решеткой, застывшая посреди поля, сама напоминала понуренную корову.
Берег в этом месте был не очень высок, хоть и крут. Стоило подойти к нему так, чтобы до края оставалось не больше шага, и шум воды на порогах накатывал резко, будто кто-то выкручивал ручку автомагнитолы. Отец ступал уверенно, пробираясь в иных местах почти по самому гребню, поглядывая, где бы половчее спуститься. Да с чего бы не уверенно, он ведь еще совсем не старый, напомнил себе Пашка. Кажется, столько времени позади. А ему и пятидесяти еще не стукнуло.
— Вот тут нормально будет.
Не оборачиваясь, отец принялся спускаться по камням и колючке. В запримеченном им месте русло слабо изгибалось, образуя узкий серп серого пляжа с намытым глинистым песком и галькой. За поворотом виднелась цепочка белых барашков — порогов. Вода на них шумела, будто много-много магнитол, которым никак ничего не поймать на пустом тракте, на полпути между нигде и ничто.
В одной руке отец нес высокие тяжелые сапоги и теперь переобулся, усевшись на гладкие камешки пляжа. Пашка без раздражения подумал, что для него сапог нет — опять, никогда нет. Он останется на берегу и будет смотреть. Ну, помашет удочкой для проформы — не поймает ничего, ясное дело. Или поймает какую-нибудь ерунду, пока отец, подлинный знаток и мастер рыбной ловли, будет выматывающе долго выбирать, что насаживать да куда забрасывать, а потом пойдет вытаскивать одну за другой толстых, блестящих, подвижных рыбин. Потому что всякому мастеру нужен свидетель. Он ведь и мастер-то только при свидетелях, если подумать. А если подумать шире, так ты и живешь вообще, только если есть кому засвидетельствовать. Соцсети. Тиктоки. Старики одинокие котов заводят — зачем еще, как не за этим?
Потому что иначе спустя сколько-то лет, проведенных с самим собой да со своим мастерством наедине, становится неинтересно. Становится незачем. И вот ты заявляешься к бывшей жене и на время поездки одалживаешь свидетеля у нее — словно термос, словно походный фонарь или, там, пенку. Ей-богу, никто же и не думает, чтоего, Пашку, везли сюда, чтобы он, Пашка, рыбачил.
…А глупый Пашка так потом и таскается, и таскается с тобой год за годом. И не хочет, и как будто назло сам себе, как будто даже тебе назло, — да господи, вы ведь даже не разговариваете толком! — но таскается: ты всякий раз почему-то этого ждешь — и он всякий раз едет.