Наружная дверь была плотная и ходила хорошо. Вот внутреннюю перекосило, так что она кряхтела и стонала, а закрывалась плотно лишь тогда, когда на нее с размаху налегали плечом. Сделать это изнутри комнаты было невозможно. Не оборачиваясь, Пашка слышал, как отец наваливается на дверь, чтобы не выпускать тепло. Как выходит из дома.
— Мне надоело, — сказал Пашка вслух. — Я могу больше с ним не ездить. Хватит.
Раздраженно разворошив мешанину из картошки, лука и сосисок на сковороде — посередине мешанина пригорала, а с краев не нагревалась вовсе, — он мстительно выпустил туда четыре яйца, жахнул поверх молотого перца и мешал до тех пор, пока не услышал снова гулкий «бам» двери.
— Злишься, что ли?
Пашкина рука с деревянной ложкой, занесенная над месивом, замедлила ход. Потом он выключил конфорку. Потянулся к стопке с тарелками на полке, снял две верхние.
— Что ли.
Судя по звуку, отец выдвинул из-под стола табуретку и уселся. Послышался знакомый звук, нежный и негромкий: алюминий по стеклу, короткий рваный «крц» и тут же легкое цикличное поскребывание. Пашка достал вилки, перевалил на тарелки кашу из сковороды и все ждал, не добавится ли каким-то чудом что-нибудь к сказанному. Но — нет.
Он со стуком опустил тарелку перед отцом, а вторую поставил на противоположный край стола. Резко, почти злобно повернулся обратно к плитке, сорвал с полки стакан — здесь были только стаканы, да четыре кружки еще, — и грохнул рядом с отцовской тарелкой.
— Ты хоть не из горла накачивайся, интеллигент.
Отец так и сидел с откупоренной бутылкой, чуть наклонив ее плоское тело к себе, точно важно было сперва заглянуть внутрь и убедиться, что найдешь там в точности то, что ожидаешь. Потом он медленным, каким-то не до конца уверенным жестом придвинул стакан поближе, а Пашка хлопнулся на табуретку на своем конце стола и принялся быстро и деловито жрать.
Когда потом он сидел снаружи, небо усыпали вдруг звезды, целая уйма их. Пашка догадался выключить на веранде свет, чтобы их стало еще больше, и запрокинул голову, уткнувшись затылком в дерево. Звезды падали, и часто, словно чиркали в разных концах небосклона спички белоснежного пламени. Он всякий раз загадывал одно и то же желание. Плохое, конечно. Да уж какая разница — теперь-то.
Стало холодно, но уходить не хотелось — и еще больше не хотелось уходить в комнату, к отцу, так что Пашка сидел и сидел, и сидел, и сидел, пока не задубел окончательно, а когда уже собрался было вернуться на веранду, услышал, что дверь дома открывается. Из-за угла слабо пробрезжило. Отец вооружился фонариком — тем самым, что от ходьбы заряжается, — и бредет до отхожего места, постановил Пашка и подождал.
Прошло сколько-то — слишком много — минут, и вдруг свет фонарика вырулил откуда-то справа и сзади. Дергаясь и подпрыгивая, широкий белый луч медленно перемещался из стороны в сторону, словно решая, в каком направлении двинуться.
«Дебил бухой, — устало подумал Пашка, — куда его, дебила, понесло?» «А и ну его в жопу, — подумал Пашка после этого, — пусть прется, куда хочет». А после и этого Пашка встал и пошел следом за прыгучим светлым пятном, потому что свидетель нужен каждому.
И без фонарика в чернейшей тишине неровные шаги отца были слышны, наверное, метров за сто. Река оставалась слишком далеко, чтобы заглушать звуки. Вот белый луч прижался к земле, лег вскользь, затем снова поднялся — тот, кто нес фонарь, перелез через одну из редких изгородей от скота и теперь направлялся черт знает куда. По-видимому, отцу присралось прогуляться в ночи по берегу — возможно, даже прихватив для компании бутылку, — но пёхал он сейчас вовсе не к руслу, а параллельно. А дальше, насколько помнилось Пашке, высокий берег рассекала узкая трещина, и он поднажал. Постарался, хотя у него-то фонарика не было — и каждый третий шаг приходился на какую-нибудь кочку чертополоха, камень или плюху коровьего дерьма и получался неловким, нетвердым и тормозил его.
Он почти догнал отца — до того оставалось метров десять. И отец не мог не слышать, но, конечно же, и не подумал обратить внимание, так что Пашка, уже приготовившись окликнуть его, так и не окликнул.
Мягкая белая звезда с размытыми очертаниями на мгновение застыла на месте, а потом почти беззвучно исчезла — упала.
Пашка подоспел через три секунды. Теперь трещина была освещена изнутри, и он с легкостью различил край, осторожно опустился на четвереньки и вгляделся вниз. Каким-то образом отец упал на спину. Левая рука, продолжавшая сжимать фонарик, была чуть выброшена в сторону, и ровное белое сияние освещало перекошенное лицо. Трещина оказалась не такая уж глубокая, и Пашка видел, что отец жив, но шея у него вывернута как-то нехорошо, а вся левая сторона головы залита темной, почти коричневой в свете диодов кровью.