Глазные яблоки медленно провернулись: отец не пошевелился, только теперь таращился на него застывшим, болезненным взглядом.
— Па… шка.
«Да-да, — подумал Пашка, — именно так. И никак иначе».
Он встал на четвереньки на самом краю, глядя на отца.
Ночью прошел дождь, и колея повлажнела, сделалась глянцевой и яркой, как мастика на торте. Колею вырыли квадроциклы: взобраться наверх этой дорогой, узкой и крутой, могли лишь они. Да еще лошади, но что здесь им, лошадям, делать?
Лес вокруг был мокрый, холодный, свежий и тихий.
Они топали наверх уже час. Было тяжело, между прочим. Через полчаса отец остановился, отошел в сторонку, якобы проверить шнурки на ботинках да что-то там подправить с лямками рюкзака. Но Пашка видел, как тяжело он дышит, как медлит с этими своими лямками, и прошел вперед, и зашагал первым, и теперьему будет без разницы, поспевает там за ним кто или нет. «Все это старая память на самом-то деле, — думал Пашка, с усилием двигая ногами, — очень много всего по старой памяти делаешь, а потом словно проснешься — отчего это вдруг?» Зачем? Отец всегда шел впереди, а он следом — ну и что, что всегда? А вот теперь нет. Теперь он, Пашка, может хоть вот прямо сейчас повернуть назад. Если захочет. Вообще уйти. Просто ему пока не хочется: там очень классно дальше, наверху, и надо обязательно туда добраться.
В хвойных пушистых шапках вокруг прыгали любопытные и шустрые кедровки, а под ноги то и дело попадались скелеты распотрошенных шишек. Отец сзади, хоть и явно пытался сдержаться, запыхтел громче. Пашка улыбнулся сам себе — тому, что сейчас он сильный, ни к кому больше не привязанный и в конечном-то счете свободный, — и зашагал еще энергичней.
На скамейке он сидел минут десять. Только тогда с дороги за спиной послышались шаги и тяжелое хриплое дыхание. Скамей на смотровой было всего две — рядышком, не на самом краю. Отсюда открывались меандры во всей своей зеленовато-стальной красоте, а облака висели за и над ними, словно бы подпирая и поддерживая серо-белые приснеженные пики, что стояли на горизонте дальше и выше.
Соседняя лавка была прочная и не охнула, когда отец осел на нее кулем. Не взглянув, Пашка потянулся за рюкзаком, где покоился термос — хороший, без этой тупой заглушки с кнопкой, из-за которой все так быстро остывает. Налил полную крышку чая и пил, глядя вдаль и вниз, на реку, а ополовинив крышку, вытянул руку влево, к отцу.
— Будешь?
Отец не повернулся, и тогда Пашка спокойно допил, отряхнул крышку и навинтил снова на термос. Он чуть подождет еще — пока дыхание окончательно выровняется, пока кровь успокоится, потечет совсем медленно, — и тогда съест бутерброды.
— И зачем было тащиться… — сухо и черно, словно кусок обожженного пластика, вытолкнул из себя отец.
Пашка улыбнулся шире. Он свободен. Поздновато он понял, наверное, но главное, что понял.
Он спокойно перекрутился в поясе, закинул локоть на спинку своей скамейки и осмотрел отца.
— А здесь красиво.
Отец не ответил, только быстро покосился в его сторону, а потом снова рвано, часто задышал. Одну руку он держал на груди, водил туда-сюда, будто только что сильно стукнулся и машинально растирал ушиб. Взгляд бегал, ощупывая горизонт, скользя по недосягаемо-дальнему — меандрам, облакам, заснеженным пикам.
Внизу, в долине, ниже слоя облаков и ниже их взглядов, показался крошечный и почти неслышный вертолет. «Спасатели, — рассеянно подумал Пашка. — Поздновато, ребята. Спасибо, но поздновато. Да».
Он снова сосредоточился на отце, остановив на нем почти заинтересованный — почти дружелюбный — взгляд. Отец непроизвольно скривился, задышал громче раскрытым ртом, пальцы скрючились, вцепились в камуфляжный болотный жилет.
— Так и будешь смотреть? — Выплюнул кое-как, хрипло, почти прокаркал.
В ответ стоило бы промолчать — как и каждый другой раз. Это было бы справедливо. Но ведь он свободен.
— Так и буду, — кивнул Пашка.
— В этом весь смысл?
— Ага.
— Херовый.
— Другого я не нашел.
Взгляд, полный смертельной тревоги. Стиснутые в бессильном страхе пальцы. Пашка снова открутил пробку, плеснул себе еще полкрышки, пересел поближе к отцовской скамейке и — откинувшись на спинку, отпивая по чуть-чуть, — стал наблюдать дальше.