Нас.
Ему впервые пришло в голову: откуда он узнал, что отец каждый раз все забывает? С чего вообще так решил?
Если кого-то двое, никогда один не держит другого: держат и держатся всегда оба. Подтверждают друг друга. Свидетельствуют.
Торчащая из-под камня рука не замирала ни на миг, и он, помедлив, отчего-то протянул к ней свою и накрыл ладонью ерзающую, дрожащую от напряжения кисть. Рука дернулась еще несколько раз. Потом расслабилась.
Отец жил еще полчаса, и все это время Пашка держал его руку — сперва просто неподвижную, но теплую, и потом еще немного — обмякшую, а затем — цепенеющую. Мимо пронеслась стайка трясогузок и нырнула через гребень вниз, к воде. Одна поотстала, любопытная, присела и несколько раз скакнула рядом, но тут же потеряла интерес и догнала товарок. Шум реки досюда доносился совсем слабо, и — ни одного человека вокруг, ни души. Пашка поднял голову и всмотрелся в дальний берег, освещенный усталым, ползущим под скалу у него за спиной солнцем.
Хотелось почему-то поверить, что там — лошади.
Герман Шендеров
Конец Юности
Когда мне исполнилось пять лет, родители разменяли с доплатой однушку на двухкомнатную квартиру в девятиэтажке. Перловка как район, прямо скажем, была так себе — к нашему балкону жались двухэтажные бараки, у подъездов которых собиралась местная пьянь. Под окнами располагалась котельная, из нее по ночам раздавались пьяные крики, хохот и стоны. На веранде во дворе нередко находили измазанные клеем пакеты, а в ржавой «ракете» всегда было насрано.
Сразу за бараками — большой рынок, куда мама ходила за продуктами и где рыскали стаи тощих дворняг. Родители предостерегали, мол, они переносят бешенство. К рынку примыкала железная дорога, а вдоль шла грязная аллея, где меж деревьев возникали стихийные свалки. По ту сторону железки стояло несколько цыганских домов, и нам строго запрещалось гулять там: говорили, что цыгане воруют детей, отрезают им руки-ноги, ослепляют и заставляют побираться. Рассказывали, что цыгане гипнотизировали дошколят, чтобы те выносили из дома всякие ценности или вовсе отдавали ключи; рассказывали, что полноватые матроны в юбках могли угостить конфетой «Коровка» со спрятанным внутри лезвием или осколком стекла. И, конечно же, любимой легендой о цыганах была та, про «первую дозу», которую предлагали всем желающим бесплатно, чтобы потом подсадить на героин.
Детей-побирушек я на районе ни разу не видел, а вот стариков, наркоманов и бомжей хватало. Помню, меня сильно впечатлило зрелище нищенки, ковырявшей язву на ноге. Мама быстро утащила меня за руку прочь и прикрыла мне глаза ладонью, но я успел увидеть — или скорее нафантазировать, — как старуха собирала опарышей из язвы и поедала горстями, точно плов. С первого дня в детском саду я подружился с двумя братьями — Серегой и Женькой Бажановыми.
Женька — мелкий и борзый, как хорек. Серега — на год старше, высокий и рыжий. Но оба одинаково вороватые и себе на уме. Я подозревал, что у братьев разные отцы, но мне никогда не хватало духу спросить. Именно Бажановы ввели меня в «мальчишеский» мир девяностых. Научили лазить по помойкам и стройкам в поисках чего-нибудь ценного или интересного: сломанные игрушки, трансформаторные «ешки», резинки для рогаток. Особенно ценной добычей были сотки, на которые потом можно было выиграть еще больше соток себе в коллекцию. Они же научили меня правилам игры, согласно которым нужно было до броска предупредить, что играем «без часточка» (это когда одним ударом переворачиваешь все) или «без подкрутки» (это когда последнюю сотку прижимаешь к поверхности пальцем и та переворачивается). Сколько своих «кэпсов» с Покемонами я проиграл братьям из-за изобретенных на ходу правил — не счесть. Научили разжигать костры, в которые потом весело бросать шифер и баллоны из-под аэрозоля. Однажды такой баллон улетел Женьке в голову, и с тех пор он заикался.
Когда нас раскидало по разным школам — Бажановы пошли в пятую общеобразовательную, а я в гимназию через Яузу, — мы все равно сохранили дружбу. По вечерам собирались на нашей веранде — во дворе братьев детской площадки не было, только столбы с бельевыми веревками и стол, за которым собирались алкаши.
Была в Перловке и еще одна школа — так называемая «тринашка», окруженная бетонным забором. Ею меня пугали родители, когда я приносил трояки. Мол, переведут сюда, если буду плохо учиться. «Тринашка» была коррекционной, и обучались там воспитанники интернатов для детей с отклонениями. На территории школы росли яблоки, и мы с Бажановыми частенько залезали на забор — нарвать кислой антоновки и попялиться в окна. Иногда удавалось застать инвалидов за занятиями. Честно скажу, в первый раз я ожидал чего-то вроде цирка уродов — безногие, безрукие и слепые дети сидят, пускают слюни и старательно рисуют слонов. Так говорил мой отец про тринадцатую школу — мол, по очереди слона на доске рисуют. Заглянув в окно, я, однако, ни уродов, ни слонов на доске не увидел: за партами сидело не больше десятка самых обычных детей.