Ходила среди нас и байка-предупреждение о том, что нельзя щелкать по пустым каналам, иначе можно дощелкаться до минус первого, где в облаках белого шума и помех обитают загадочные «сплошные». Про «сплошных» было мало что известно, но говорили, что встречи с ними заканчиваются плачевно. Якобы детей находили скрюченными, с выпученными глазами и открытым ртом напротив телевизора, передающего белый шум. А когда телевизор выключали, шипение статики не пропадало, потому что раздавалось из глоток несчастных.
Часто после подобных историй я не мог уснуть, ворочался в кровати, потом вскакивал и бежал к своему столу. Дело было не в страхе. Все, о чем я мог думать: что же видели персонажи этих баек, прежде чем встретить свой бесславный конец? В попытках представить эту неописанную деталь — «второго игрока», лицо мертвой продавщицы в ларьке, очи пламенной Богородицы и загадочных обитателей телепомех — я мог перепортить с десяток альбомных листов. Все неудачные попытки отправлялись в ведро. А удачных у меня не было. В каждом штрихе сквозила фальшь, ведь я никогда в жизни не смотрел в глаза злу. Даже история про Мазурина была ложью — и это делало мои рисунки пустышкой.
В глубине души, в тайне от себя самого, я страстно желал столкнуться с чем-то подобным, чтобы наконец понять, чтó есть ужас и что ждет героев в конце всех страшных историй. И одним августовским вечером девяносто девятого мне выдался шанс исполнить это желание.
За день до этого Женька с Серегой, вызвонив меня по домофону, начали утро с очередной байки.
— П-прикинь, в «Юности» по воскресеньям ночью к-кино крутят. Для деб-билов из «тринашки».
Старый советский кинотеатр «Юность» находился сразу за тринадцатой школой, белел известковой поганкой посреди неухоженного сквера. Когда-то, наверное, строение было достойным образцом советской архитектуры, и отец даже рассказывал, как он, будучи таким же пацаном, набирал полные карманы кислой антоновки и проскальзывал мимо билетерши на индийские фильмы и «Неуловимых мстителей». Но к началу девяностых этот осколок сталинской эпохи превратился в мрачную развалюху. Двери исписаны всякой пошлятиной, колонны изъязвлены червоточинами сигаретных бычков, угол здания осыпался и превратился в гору щебня.
Женька настаивал на своем, а Серега поддакивал слишком высоким для его дюжего телосложения голосом:
— Я тебе клянусь! Мы со старшаками в школу лазили, я с забора сам видел, как их училки шеренгой заводят.
— Не училки, а воспиталки.
— Ну воспиталки, похрен. Ты мне что, не веришь?
Я был уже стреляный воробей:
— Сердцем матери поклянись!
Обычно после такого сурового требования любые байки теряли в достоверности — рассказчик тушевался и не был готов отвечать «за базар». Но тут Серега решительно проговорил:
— Клянусь сердцем матери!
— Руки покажи, — потребовал я. Если скрестить пальцы, то клясться можно чем угодно, но Серегины пальцы были демонстративно растопырены.
— Теперь веришь?
— Ну крутят, и что? Мало ли, мож какие-то лечебные…
— А п-прикинь, им за вредность что-нибудь по-покруче показывают? Какие-нибудь бо-оевики или для взрослых… — мечтательно протянул Женька.
— За вредность молоко дают.
— Ну, з-за инвалидность. Жалеют, короче. Тебе ваще н-неинтересно?
Честно — меня тогда эта мысль не зацепила совсем. Фильмы и фильмы — у отца такая коллекция кассет, что я, наверное, за целую жизнь все не посмотрю. А вот Бажановы загорелись: может быть, потому, что у них-то как раз не то что кассет — своего видика не было.
— Короч-че, у нас мамка на с-смене завтра в ночь. Я ду-умаю, если мы в-в шеренгу к дебилам вк-клинимся — сможем пройти на-а сеанс.
— А батя?
— Батя… — Серега хмыкнул. — Насрать ему. Ты-то как выберешься?
— Я?
К приглашению я был не готов. Честно говоря, вся эта затея казалась мне глупой и опасной. Что будет, если нас поймают? Хорошо, если просто выгонят с пинками. А если сдадут в детскую комнату милиции?
— Я пас.
— Я ж говорил, з-з-зассыт, — кивнул Женька. — Давай, п-проспорил.
Серега со вздохом извлек из кармана пятнадцать рублей пятирублевыми монетами, ссыпал в подставленную руку. После с укором взглянул на меня:
— Ладно, ссыкло. Ты тогда оставайся дома под маминой юбкой, а мы пойдем кино смотреть.
Каким бы я ни был трусоватым, я легко велся на манипуляции.
— Во сколько?
— В девять начало.
Поздно. Вряд ли меня выпустят в такое время. Что ж, если нет — это уже будет не моя вина, и никто не назовет меня ссыклом.