Главный показывает очередное майское фото. Вот Эрл. Вот моя нелюбимая толстуха, вот любимые дочери от нелюбимой женщины. Погода стояла — загляденье! Мы все в шортах. Меня не видно, но на мне были шорты фирмыAbibas, сшитые коммунистами — родственниками китайцев, работавших на рыбзаводе. Вот я и Лили жарим стейки на совсем новеньком барбекю.
— Вчера вы говорили, что был град размером с голубиное яйцо, — говорит тень Главного, качая ногой: явно нервничает.
— Вы видели когда-нибудь голубиные яйца? Я, например, нет. — Громко смеюсь: такой глупый коп, такой психованный психолог, такой несвятой священник.
— Сколько шаров вы тогда надули для Эрла?
— Шесть шаров, по количеству лет, мы всегда так делали.
— А вас не смущает, что шаров на фото семь? — Тень будто смахивает паутину с лица, и я вижу такие яркие, большие глаза, тонкую переносицу, умный высокий лоб, длинные волосы.
— Нисколько. Математические способности были только у Эрла. А мы с Лили просто просчитались. Но ведь приятно получить лишний шарик, да?..
Я не особо люблю карликов. А карликов с участливыми лицами — тем более. У Верзилы вместо лица — прокисший йогурт, вот как сопереживает.
— Джексон, если будешь цепляться за воспоминания, в будущем тебя ждет шизофрения. А это заболевание не лечится. — Верзила держит меня за руку, сейчас я так хочу назвать его Эрлом.
— Но разве может быть будущее без прошлого? — спрашиваю я.
— Да. И замечательное. Но у тебя еще есть время.
Главный — странный психолог. Психологи учат людей жить с потерей. А тень просит меня забыть, но ведь память — это всё, что у меня осталось. Вот такими мыслями я делюсь с несостоявшимся артистом цирка.
— «Возрождение» может дать будущее, только стерев начисто память. Эх, Джексон, Джексон. Я помогу тебе. Попроси у Главного свое последнее фото, раз уж ты не умеешь считать свечи и шары. Это крайняя мера. Но тебя так ждет мать, а мы не можем вручить ей тебя вот такого.
— Мать? Как она? — Я удивлен, ее ведь всегда больше волновал прах Майкла, чем моя жизнь. — Как она? Держится? Похороны свалились на нее одну.
— И отец. Он кажется мне хорошим малым…
Отлично, вот закончится май, и я наконец-то познакомлюсь со своим непутевым отцом. «Привет, пап, — скажу я, — меня уже поздно учить ходить, подтирать задницу и делиться игрушками, но все-таки здорово, что ты больше не гондон. Я всю жизнь любил Джуди, но у тебя было трое внуков. Может быть, у тебя есть математические способности или ты заикался в детстве?..»
Глоток за глотком. Глоток за глотком. Фото за фото, день рождения Лили, день рождения Кэтти, она родилась на два месяца раньше срока и на сто лет раньше погибла. Но теперь я не хочу потухнуть в пепельнице, возможно, отец сможет меня раскурить. Я возьму его фамилию и перестану быть окурком Данхилл. Завтра — последний день мая, сирень отцвела, голуби вместо яиц снесли град, у меня ни одной царапины, а вокруг огонь. Но меня ждут, нет, меня не вылечили, от таких потерь не лечат, но меня ждут мать и отец. Я буду благодарен Майклу за дурацкое имя, которое путают с фамилией. Его песни будут звучать во мне вечно. Наверное, мать действительно хотела, чтобы я стал юристом.
Я все-таки запомню твое лицо, Главный коп. Вдруг пригодится? Явки, пароли, допросы с пристрастием, мальтийская Руби со скулящим Генри в розовом ошейнике под мышкой, размытые силуэты моих любимых детей, написанные сиреневой акварелью, стройная жена Лили, чужая толстуха Джуди, живой Майкл и мертвый я — на постере. Глоток за глотком. Три стакана подряд.
— Покажите мою последнюю фотографию. — Я просто следую инструкциям самого большого парня в мире. — Это был второй день мая, я курил сам себя, сидя в садике возле еще нераспустившейся сирени, завтра мы должны были поехать на озеро…
Главный протягивает снимок. Очень-очень странный снимок. Мужик в такой же, как у меня, футболке и джинсах, рядом разбитая машина — точь-точь моя ржавая семейная помойка, красное пятно на асфальте, рыдающая толстуха — вылитая Лили, — дети, так похожие на моих Кэтти, Маршу и Эрла, копы, спасатели, медики… Я вглядываюсь, вглядываюсь, вглядываюсь… И вижу.
— Вы все поняли? Вы узнаете этого человека? — Главный тыкает в кровавое пятно на асфальте (я киваю). — Почему же вы не плачете? Надо поплакать, надо, Джексон.
— Так ведь не над чем. Это самый счастливый майский день. Подумаешь, погиб всего-навсего один плешивый придурок, который сбегал сам от себя, забыв о ремне безопасности. Эту машину, мать ее, даже можно починить…