Почти полная луна давала достаточно света, по крайней мере на аллеях. Моей первой задачей было найти тропу, ведущую на вершину холма. Я шагал по широким дорожкам, отыскивая просвет в живых изгородях, которые окружали холм подобно укреплениям. Сначала мне показалось, что прохода нет и что мне придется продираться через густые кусты, но внезапно мой взгляд привлекла игра теней, и я заметил тропу. Садовники постарались сделать ее доступной для верующих, идущих в Улимейре Оборотней, поскольку преграждать путь паломникам было противозаконно. Но в то же время они искусно замаскировали тропу от случайных прохожих. Я проскользнул в просвет и начал подниматься на холм.
Древняя тропа, вымощенная плоскими камнями, часто петляла, но я поборол желание срезать путь, даже на тех участках, где это казалось целесообразным. Я преодолел половину подъема, когда мне встретился первый призрак.
В реальной жизни призраки попадаются не так часто, как пытаются убедить нас народные поверья и авторы романов. На самом деле призраки умерших, которых могут видеть не только священники, но и миряне, встречаются крайне редко; лично я никогда не встречал ни одного, хотя мне несколько раз приходилось видеть духов, бродящих по земле. Но это был не дух, а именно призрак. Я сразу его узнал и никогда бы не спутал с чем-то другим.
Судя по всему, это был призрак мужчины, погибшего на войне. Он был с ног до головы залит кровью и одет в кожаный килт древних воинов Амало. Шагая по тропе мне навстречу, он смотрел на свои окровавленные руки и беззвучно кричал. Я сошел с тропы, понимая, что мне очень не хочется, чтобы он ко мне прикасался. Такого чувства по отношению к мертвым я никогда еще не испытывал. Ни разу в жизни.
Он прошел мимо, не заметив меня; а я сказал себе, что ночь еще только начинается, поэтому рано впадать в истерику, и продолжил путь.
Следующий призрак скрючился посреди тропы. Он тоже был весь в крови, потому что его внутренности вываливались из страшной раны на животе, несмотря на отчаянные попытки воина удержать их руками. Вероятно, он тоже беззвучно кричал; я не видел его лица. Хотя призрак был занят собой, я осторожно обошел его, содрогаясь от страха при мысли о том, что он вот-вот протянет руку и схватит меня за щиколотку. Я не знал, может ли он видеть меня или чувствовать мое присутствие, – мне никогда не приходило в голову задать кому бы то ни было этот вопрос.
Третий и четвертый призраки встретились мне в роще, справа от тропы. Они сражались, нанося друг другу страшные удары короткими мечами. Оба истекали кровью, но словно бы не замечали этого; на их лицах я не видел ничего, кроме ненависти, их черты искажал звериный оскал, который делал их похожими на близнецов.
Я благополучно миновал их, но тут же столкнулся еще с двумя: солдат тащил по земле прелата Улиса. Воин выглядел точно так же, как и те, которых я видел недавно, но я понял, что это враг; он с силой вцепился в волосы прелата и волок его по тропе, словно непослушного осла. Прелат падал на колени, поднимался, тщетно умолял воина о милосердии – я видел отчаянное выражение его лица, видел, как шевелились его губы, хотя не слышал слов. Я замер от ужаса, и солдат с пленником прошли прямо сквозь меня.
Спотыкаясь, я сошел с тропы в кусты, и меня вырвало. Я посидел на земле, хватая воздух ртом, потом вытер лицо носовым платком и поднялся на ноги. Мне потребовалось сделать над собой гигантское усилие, чтобы снова выйти на дорогу. Сердце стучало в груди как молот.
Но призраков на тропинке не было.
Я двинулся дальше, ступая медленно и осторожно, словно земля могла разверзнуться под ногами и поглотить меня. Я понимал, что веду себя глупо, но просто не мог идти как ни в чем не бывало, словно вокруг не было никаких привидений. В любом случае, мрачно говорил я себе, торопиться некуда, у меня впереди целая ночь.
Я миновал два витка серпантина и очутился у подножия лестницы, вырубленной в каменном склоне. Лестница была очень крутой, а ступени – узкими, так что она скорее была похожа на стремянку. Середина каждой ступеньки была продавлена, и это еще сильнее затрудняло подъем.
Я карабкался вверх, проклиная гладкие подошвы. Даже простые туфли безо всяких украшений, с пряжками вместо лент и шнурков, не годились для таких упражнений (поэтому я и снял их перед спуском в подземную часовню в Амаломейре). Один раз я едва не сорвался вниз и, машинально вцепившись в ступеньку, до крови ободрал ладони. Наконец, тяжело дыша от страха и напряжения, я оказался наверху.
Не успел я и пяти шагов сделать от лестницы, как меня окружили призраки. Их было несколько дюжин – хотя правильнее было бы сказать, что это один-единственный призрак, призрак битвы. Вокруг меня мужчины убивали друг друга. Бой был жестоким, но хуже всего было абсолютное безмолвие. Я перестал удивляться, вспомнив солдата, беззвучно рыдавшего на тропе у подножия холма.
Да, я определенно предпочитал такое испытание настою астели’ара, и никто не назвал бы его легким. Но Амал’отала ошибался. Эти призраки не имели никакого отношения ни к моему призванию, ни к милости Улиса. Видеть их мог любой, но говорить с ними не мог никто, а можно ли продержаться всю ночь на холме, не сойдя с ума, было вопросом мужества и крепких нервов. Призраки снова и снова повторяли одни и те же движения, вечно переживая один и тот же кошмар. А может быть, Амал’отала был хитрее, чем я думал, и испытание заключалось не в том, чтобы добраться до улимейре, а в том, чтобы провести целую ночь здесь, в окружении умирающих, не в силах ни облегчить страдания несчастных, ни прекратить нескончаемую битву.
Я смотрел себе под ноги, не поднимая взгляда, и дважды вынужден был остановиться, чтобы не пройти сквозь призрака. Хотя я старался не всматриваться в них, но все равно заметил, что противники носили почти одинаковые доспехи, и невозможно было даже предположить, кто стал зачинщиком.
Я не настолько хорошо знал историю Амало, чтобы понять происходящее, и не знал, что означает – означала – победа для той или иной стороны.
Я напомнил себе, что чьей бы ни была эта война и кто бы в ней ни победил, все это случилось сотни лет назад. Я не мог ничего изменить, не мог положить конец кровавой трагедии, которая разворачивалась вокруг меня.
Все так же глядя себе под ноги, я подошел к другой лестнице, довольно пологой, с широкими невысокими ступенями. Когда я осмелился поднять взгляд, то увидел, что лестница ведет к вершине Холма Оборотней.
У меня не было сил бежать, но я старался подниматься как можно быстрее.
От улимейре на вершине холма остались лишь руины; вероятно, его разрушили во время той битвы, призрак которой я только что видел. Это было круглое в плане здание, размером не больше часовни. Если тут и был когда-то алтарь, от него не осталось и следа. Я увидел лишь голую каменную вершину холма, окруженную обломками колонн. Это место выглядело бы мрачным даже при дневном свете, даже без призрака умирающего воина, распростертого на пороге.
Я не нашел в себе мужества выйти на открытое пространство и медленно обогнул святилище, высматривая тайник паломников, в котором хранились памятные знаки. Нередко такие тайники были хорошо замаскированы, а поиски оказывались последним испытанием верующего. В иной ситуации я охотно принял бы вызов, но теперь я беспрестанно озирался в поисках призраков, словно они могли причинить мне вред. Я прекрасно понимал, насколько нелепы эти опасения, но ничего не мог с собой поделать.
Наконец, я в буквальном смысле споткнулся о тайник – это был короткий приземистый столб с углублением наверху. Памятные знаки представляли собой изразцы, покрытые глазурью, на которых был изображен символ Улиса в ипостаси бога сновидений. Я подумал, что они выглядели слишком мирными для такого мрачного места. Выбрав один изразец, я осторожно спрятал его во внутренний карман жилета.
Теперь мне оставалось лишь дожить до утра, сохранив рассудок.
