– Подойдите, – нетерпеливо сказала Занарин, и я опустился на колени рядом с трупом.
Но я не смог узнать у семи почерневших изуродованных тел ничего, кроме воспоминаний о смерти. Ничего о том, что предшествовало взрыву; ничего из того, что позволило бы ответить на вопрос Занарин.
– Он не знает, – повторял я снова и снова. – Спрашивать бесполезно, отало. У них нет ответа.
Судя по выражению ее лица, она мне не верила, но, по крайней мере, не стала открыто обвинять меня во лжи. Вместо этого она с каменным лицом сказала:
– Уже поздно. Сделаем перерыв до утра.
И продолжим завтра, угадал я завуалированную угрозу, но был так рад услышать слово «перерыв», что мне было уже все равно.
Я сбежал от нее на другой конец ангара – иначе как «бегством» это нельзя было назвать, – торопливо прошел мимо послушника, который стоял на часах у двери, и выскочил на улицу. Я не заметил Чонадрин, пока не услышал ее голос:
– Отала Келехар?
Я остановился и уставился на девушку.
– Мин Чонадрин? Вы меня искали?
– Да, – сказала она, – но меня не впустили в ангар. У вас есть минутка?
– Конечно, – машинально ответил я, как ответил бы любому прихожанину, который попросил бы меня о разговоре.
– Я все думала… – начала она, но осеклась, нахмурилась, и кончики ее ушей опустились. – Вам нехорошо? Вы выглядите…
– Все в порядке, – перебил я ее. – Я просто… у меня болит голова.
Фраза «болит голова» едва ли могла адекватно описать мое состояние; мне казалось, что в мой левый висок забивают кровельные гвозди.
– Вам нужно выпить чаю, – решительно сказала Чонадрин. – Идемте. Посидим в моей любимой чайной, выпьем настоящего чая, и кстати, когда вы в последний раз ели?
– Сегодня утром, – пробормотал я, и меня затошнило при мысли о еде. – Но, мин Чонадрин…
– Все называют меня просто Чонадрин, – сказала она. – От этого никуда не денешься, если ты – ашенин.
– Можете называть меня Келехаром, – ответил я. И мне вдруг захотелось на время забыть о титулах, не слышать больше слов «мер» или «отала» (или «осмер» – строго говоря, я имел право на это обращение, точнее, это было прежде, до того, как семья от меня отказалась). Имени было достаточно.
– Келехар, – сказала она, – идемте со мной. «Жемчужный дракон» недалеко, там подают замечательный айканаро.
Я обычно не пил айканаро, но сейчас мне ужасно захотелось ощутить вкус имбирного чая.
– Хорошо, – согласился я.
– Вот и договорились. – Она улыбнулась, хотя улыбка показалась мне немного натянутой.
В сгущавшихся сумерках мы дошли до чайного домика, облицованного дранкой в виде белой чешуи. Войдя, я вздрогнул от неожиданности. Стены украшала фреска с изображением белого дракона, тело которого словно обвивало зал. Во-первых, изображение было чрезвычайно правдоподобным и чересчур хорошо выполненным для обычной чайной, а во-вторых, мне показалось, что чудовище смотрит прямо на меня с таким выражением, словно собирается сожрать. Драконы часто встречались в народных сказках Амало. По преданию, в незапамятные времена они обитали в горах Мерварнен и стерегли месторождения драгоценных металлов, но потом пришли золотоискатели и всех драконов перебили. Действительность была далека от героических легенд; хозяева горнопромышленных компаний были всего лишь алчными и коррумпированными дельцами, их совершенно не интересовала судьба горняков, которые часто гибли на рудниках. Но я понимал стремление простого народа романтизировать прошлое.
Очевидно, «Жемчужный дракон» служил местом встречи заводских работниц. Женщин здесь было по меньшей мере втрое больше, чем мужчин; некоторые, заметив Чонадрин, окликали ее.
Она с улыбкой отвечала на приветствия, но, не задерживаясь, прошла к свободному столику в причудливой нише в дальней части зала.
– Садитесь, Келехар, – предложила она. – Я принесу чай.
К моему удивлению, изящный деревянный стул оказался поразительно удобным. Лампа светила мне в лицо. Я закрыл глаза и не открывал до тех пор, пока не услышал голос Чонадрин:
– А вот и чай.
Она осторожно поставила поднос на стол, села напротив и добавила:
– Я заказала еще булочки с начинкой, их скоро принесут.
Я нерешительно потянулся к простой глиняной кружке, пытаясь вспомнить, сколько у меня при себе денег, и Чонадрин закатила глаза.
– Можем поделить счет поровну, а лучше я заплачу за все. Мне тоже нужно поужинать.
– Вы очень решительны, – заметил я, и она рассмеялась.
– Вы хотели сказать, что я люблю командовать. Но такой уж у меня характер.
Я осторожно отпил глоток. Жгучий имбирный чай смыл мерзкий привкус, который стоял у меня во рту, хотя и не помог избавиться от головной боли.
Чонадрин сказала:
– Кроме того, я очень любопытна. Что вы делали в том ангаре, куда никого не пускают?
Мне никто не приказывал соблюдать секретность. Я ответил:
– Отало Занарин считает, что взрыв произошел не случайно, и она намерена найти доказательства своей теории, допрашивая погибших.
Глаза Чонадрин сделались круглыми от изумления, и она прижала уши к голове.
– О. И вы…
– Я – Свидетель Мертвых, – сказал я, пожав плечами, и сделал еще глоток чая.
– Какой ужас, – вздохнула она. – Или вас это больше не трогает?
– Разговоры с мертвыми всегда будут трогать меня до глубины души, – ответил я. – В противном случае я не смогу следовать своему призванию, заниматься своим делом. Если Свидетель становится невосприимчивым к ужасам смерти, он теряет способность говорить с мертвыми.
Она еще сильнее прижала уши.
– Много ли таких Свидетелей среди ваших прелатов, Келехар? Тех, кто давно служит?
– Мы выгораем, – объяснил я, – как свечной фитиль, тонущий в луже расплавленного воска. У меня есть еще около пяти лет, а потом я тоже перестану их слышать.
– Вы думаете, это принесет вам облегчение?
– Не знаю.
Я обрадовался, когда подали еду, и не только потому, что был зверски голоден. Выпечка оказалась очень вкусной; ветчина и острый белый сыр были завернуты в нежное тесто, и булочки держали в печи ровно столько времени, сколько нужно для того, чтобы образовалась хрустящая корочка, а сыр расплавился. Невозможно было есть их аккуратно, но служитель принес стопку салфеток. Булочки очень хорошо сочетались с айканаро. Головная боль постепенно отступала.
Мы помолчали несколько минут, потом я сказал:
– Вы о чем-то хотели со мной поговорить.
– Да, – ответила Чонадрин. – Хотела. Но сейчас…
– Да?
– Мне кажется, сейчас неподходящее время для того чтобы обсуждать личные проблемы.
– В желании отвлечься нет ничего плохого, – возразил я. – Честно говоря, я и сам не против занять мысли чем-то другим.
– Я вас понимаю, – пробормотала она, но довольно долго молчала, прежде чем выпалить: – Вы, конечно, уже догадались, что речь пойдет о письме.
– Не могу сказать, что удивлен. Вас что-то тревожит?
– Все! – воскликнула она, раздраженно взмахнув рукой, так что едва не опрокинула свою кружку. – Я не хочу обидеть осмера Тилмереджа – мне кажется, он очень одинок и несчастен, но я боюсь, что если отвечу на его письмо, то разобью сердце дедушке. Я имею в виду своего деда из рода Деленада.
– Того, кто вырастил вашу мать как собственного ребенка.
– Да.
– Вы говорили с ним?
– Он живет в окрестностях Кето. Я шесть или семь раз пыталась написать ему письмо, но в конце концов бросила. – Кончики ее ушей печально опустились. – Я не знаю, что мне делать.
Я осторожно спросил:
– Вы чувствуете, что вам нужно получить разрешение дедушки?
– Нет, – она покачала головой. – Дело не в этом. Просто…
– Вы чувствуете, что в любом случае причините боль либо осмеру Тилмереджу, либо своему деду, а вы, естественно, не хотите ни того, ни другого.