Беда вот в чем: между ними не было ничего общего, их не связывало ничто, кроме двадцати четырех лет совместного проживания в этом особняке, так и не ставшем семейным очагом.
За это Лоранс ненавидит его и этого никогда ему не простит.
Ломон проявлял сдержанность и до сих пор не задавал вопросов доктору Шуару, но по назначенному лечению догадывался: врач не считает ее болезнь опасной. Лоранс перестала выходить из дому просто потому, что не желает после случившегося показываться на людях. Одиночества она не боялась: у нее все-таки остался муж.
Помешать Ломону ходить во Дворец Правосудия она не могла. Но, желая быть уверенной, что он всегда, в любой час ночи и дня, будет рядом, придумала приступы и серебряный колокольчик.
«При той жизни, какую ему приходится вести из-за жены…»
В этих словах Армемье выразил мнение всех его знакомых. Не было бы ничего удивительного, если бы Ломон начал пить. Или выкинул бы еще что-нибудь, лишь бы вырваться из той удушливой атмосферы, которую создала в доме жена.
А разве было бы удивительно, если бы в один прекрасный день он потерял терпение и убил ее?
Нет, нельзя допустить, чтобы такая мысль даже на секунду мелькнула у Лоранс. Ломон представил себе: в ее мозгу возникает эта идея и тут же на губах появляется бледная улыбка.
На разбившийся пузырек Лоранс не обратила внимания. Удивление Фонтана из-за того, что через два дня снова приходится готовить лекарство, тоже не натолкнуло ее на эту идею, а о встрече мужа с Фриссарами у выхода из бара «Армандо» она не знает. Сегодня в девять утра Ломон выпил коньяку, и во Дворце Правосудия кое-кто заметил, что от него попахивает спиртным, но ей это тоже неизвестно.
Ломон опасался, как бы напечатанный в газете отчет о процессе не дал ее мыслям ход в опасном направлении. Слишком уж много там говорится о Мариетте. Как бы сурово к ней ни относиться, посмертно ей придали такую притягательность, за какую при жизни она заплатила бы любую цену. А Ламбер, мужчина, любивший ее и в припадках неистовой ревности избивавший, будет из-за нее осужден.
Ломон лежал с открытыми глазами и с виду был совсем спокоен. Ровное его дыхание должно было убедить жену, что он уснул. А не подстрекнет ли это ее взяться за колокольчик?
Ломон и боялся, и желал этого. Ее звонок, думал он, лишний раз докажет, что она поставила себе целью всячески нарушать его покой. Надо и дальше притворяться спящим. Ломон смотрел в потолок, стараясь и вправду не уснуть.
Чтобы прогнать сон, Ломон пощупал пульс, показавшийся ему не таким частым и лихорадочным, как с вечера, но сосчитать его не мог: лежа на спине, он видел будильник сбоку, а изменить положение боялся.
Интересно, Лоранс тоже бодрствует и выжидает, как он?
Услышав колокольчик, Ломон чуть было не выпрыгнул из постели, но, решив играть комедию до конца, выждал некоторое время и только потом пробормотал заспанным голосом:
— Что случилось?
Затем, как бы сообразив, в чем дело, встал, надел халат и побрел в спальню жены.
Лоранс полусидела в обычной своей позе, прижав руку к левой груди и приоткрыв рот, словно ей не хватает воздуха. Ее костлявый палец указал на лекарство, и Ломон, налив в стакан немножко воды, взял пузырек с капельницей.
Он считал вполголоса:
— Одна… две… три…
Ломон знал: Лоранс следит за его руками.
— …девять… десять… одиннадцать… двенадцать…
Напряжение было слишком велико, и он повторил, словно защищаясь от обвинения:
— Двенадцать!
И от взгляда, брошенного на него Лоранс, у Ломона возникло ощущение, что она все поняла.
6
Показания акушерки
В ту ночь ему еще несколько раз снились кошмары. В одном — двенадцатилетним мальчишкой он падал с яблони; узнал он и ферму, куда отец ежегодно отсылал его на летние каникулы. В тот миг, когда ему показалось, что он проваливается в пустоту, Ломон проснулся. Он был уверен, что отчаянно закричал от ужаса, но как ни напрягал слух, не услышал в комнате жены ни малейшего шороха. Лоранс спала. Значит, он просто беззвучно, как рыба, разевал рот. Будильник показывал двадцать минут третьего, Ломон задремал, но в пять утра проснулся снова.
Когда Анна принесла кофе, предварительно прикрыв дверь в комнату Лоранс, Ломон чувствовал себя разбитым, во всем теле ощущалась какая-то странная пустота, но голова была ясной, и он как бы очистился от хвори. Ломон сильно пропотел ночью, черты его несколько заострились, лицо было бледнее, чем обычно.