Прокурор на своей скамье проявлял некоторую нервозность. Он не ожидал, что Ломон займет в отношении свидетельницы такую враждебную позицию. Председательствующий не выходил за пределы своих полномочий, и упрекнуть его в предвзятости было нельзя, но антипатия к акушерке была тем более удивительна, что до сих пор он проявлял терпимость ко всем свидетелям.
— Стоя на балконе, вы как бы находились над путями?
— А как же! Балкон-то ведь выше полотна.
— В тот вечер вы ничего не заметили на насыпи или на рельсах?
— Было слишком темно. В том месте пути не освещаются; освещение есть только значительно дальше, со стороны будки стрелочника.
— Когда мужчина прошел под фонарем, вы его точно опознали?
— Да, господин председательствующий.
— Он шел по тротуару на другой стороне улицы?
Каду этого вопроса ей не задавал, и Армемье сделал пометку на лежащем перед ним листе. Жозеф, двигавшийся так бесшумно, словно плыл по воздуху, стал за спиной Ломона, наклонился к нему и прошептал:
— Вот письмо. Женщина наказала передать вам его немедленно.
— Та, что пререкалась с полицейским?
— Да.
— Где она?
— Сразу ушла.
Конверт, протянутый Жозефом, был дешевый, из тех, что продаются в бакалейных лавочках сразу по полдюжины. На нем не было ни адреса, ни фамилии, и Ломон, задумавшись, не сразу его распечатал.
— Кто же был тот мужчина, которого вы увидели?
Акушерка как будто ждала этого момента; она круто повернулась к скамье подсудимых, протянула руку и указала пальцем на Дьедонне Ламбера.
— Вот он.
По залу словно прошел электрический ток. Даже Ламбер вздрогнул и провел языком по внезапно пересохшим губам.
— Вы уверены, что опознали именно его?
— Совершенно уверена: на нем был светло-серый костюм, в котором я часто его встречала на улице.
— Он шел походкой пьяного?
— Вовсе нет. Нормальной, как у вас и у меня.
— Куда он пошел, миновав фонарь?
— Должно быть, к себе.
— Могли вы с балкона на Железнодорожной улице увидеть, как он входит в дом на Верхней?
— Конечно нет, и вам это известно. Когда я говорю, что он вернулся к себе, то это лишь мое предположение: он скрылся за углом, значит…
— Газовый фонарь, по вашим словам, находится метрах в тридцати от лестницы?
— Да, так я говорила.
— А на каком расстоянии от той же лестницы находится угол Верхней улицы?
— Почти на таком же. На один-два метра дальше.
— Иначе говоря, газовый фонарь находится на противоположном тротуаре почти на углу улицы. Почему бы человеку, особенно если он торопится, спустившись с лестницы и направляясь на Верхнюю улицу, не пойти кратчайшим путем, по диагонали, вместо того чтобы добираться до газового фонаря и лишь там поворачивать за угол?
Не найдя что ответить, акушерка сухо отпарировала:
— Каждый поступает, как ему заблагорассудится. Не мое дело объяснять чужие поступки.
Ломон вскрыл конверт и пробежал глазами лежащий в нем листок. Две строчки карандашом, почерк, как у первоклассника, в углу жирное пятно:
«Спросите-ка у этой Берне, не теткой ли она приходится молодому Папу».
Армемье со своей скамьи наблюдал за Ломоном. Ламбер, наклонившись к адвокату, что-то ему оживленно втолковывал. Он, видимо, возмущался, и адвокат силился его успокоить.
— Вы подтверждаете свои показания, госпожа Берне, и помните, что даете их под присягой?
— Я не лгунья. Коли говорю, что он, значит, это он и был.
— У вас не было никаких отношений с Ламбером?
— Никаких. Я знала его только в лицо.
— А по фамилии?
— Как всех в своем квартале.
— Вы и с Мариеттой Ламбер никогда не разговаривали?
Г-жа Берне заколебалась, явно собираясь соврать, но в последнюю минуту спохватилась.
— Один раз. Она приходила ко мне.
— Зачем?
— Сами можете догадаться. Я ответила, что такими делами не занимаюсь.
Ламбер показал, что его жена сама делала себе аборты с тех пор, как студент-медик научил ее этому. Очевидно, после особенно болезненного ей пришла мысль обратиться к акушерке.
— Когда она приходила к вам?
— Года два назад. Помню только, что в декабре. Я ее даже в дом не впустила.
Ломон некоторое время молча смотрел на нее, вертя в руках письмо. Он все еще не решался воспользоваться анонимной информацией, понимая, что, если содержащееся в письме сообщение не подтвердится, его, Ломона, строго осудят за вопрос, который будет сейчас им задан.
Все в зале должно быть почувствовали, что молчание председательствующего — прелюдия к чему-то драматическому, и замерли, вытянув шеи.