Пап почти с вызовом бросил эти слова в лицо публике: он ведь один хранил в душе память о Мариетте, один не отрекся от нее.
— Ей всегда не везло, — с тоской продолжал он. — Она в этом не виновата.
— Расскажите подробнее о ваших планах.
— Мы жили бы вместе, пока она не получит развод и не выйдет за меня.
— Ваша мать знала о ваших намерениях?
— Нет. Я никому о них не рассказывал, тем более маме.
Он на мгновение обернулся и испуганно посмотрел в зал.
— Вы ревновали ее к Ламберу?
— К нему — не очень.
— А к Желино?
Пап опустил голову и прошептал:
— Да.
— Когда вы ожидали Мариетту на улице Деглан, вы видели Желино?
— Да. Я стоял на углу. Я понял, что Мариетта вопреки своим обещаниям продолжает с ним встречаться.
— Она вам обещала больше с ним не встречаться?
— Да. Он для нее ничего не значил.
— Что же вы сделали?
— Немедленно перешел на другую сторону улицы и отдалился метров на сто, чтобы он подумал, будто я убежал.
— С какой целью вы хотели внушить Желино, будто вы ушли?
— Чтобы узнать, что произойдет, когда Мариетта выйдет из парикмахерской. Я думал, может, она позвала его, чтобы сказать, что больше не желает с ним встречаться.
— Вы следовали за ними до Котельной улицы?
— Да. Они меня не замечали. По пути зашли в винный магазин.
— Когда они вошли в дом Ламбера, вы остались стоять на улице?
— Да.
— И долго вы там стояли?
— Довольно долго.
На первом допросе Пап сначала стал выкручиваться, заявив комиссару Беле, что, прождав некоторое время у парикмахерского салона, ушел и бесцельно бродил по улицам. Беле спросил, явился ли Пап, как обычно, в семь вечера на работу в кинотеатр, и тот сперва ответил «да», но потом смешался и признался, что в тот вечер его там не было.
— Вы видели, как зажегся свет на втором этаже? — продолжал Ломон.
— Да.
— Я полагаю, вы узнали комнату?
— Я много раз приходил туда.
— Тем не менее вы продолжали наблюдать?
Во втором ряду Желино, которого Пап не мог видеть, всем своим видом изображал веселье и бросал на соседей красноречивые взгляды, стараясь подчеркнуть комизм ситуации.
— Я оставался там, пока они не вышли.
— В какое время это было?
— У меня не было часов. Я продал свои за несколько дней до этого.
Уж не затем ли, чтобы купить Мариетте какую-нибудь безделушку? Но Ломон не стал выяснять.
— Восемь часов уже было?
— Наверняка нет.
— Значит, они вышли раньше восьми?
— Видимо, раньше. Я стоял за углом.
— Вы видели девочку, шедшую в булочную?
— Нет.
— И вы опять, пошли за ними следом?
— Да, на расстоянии.
— Куда они направились?
— Они прошли по Железнодорожной, а потом свернули в первую улицу направо.
— На Котельную?
— Да. Мне показалось, что они о чем-то спорят. Потом они остановились, почти на мостовой, и тут Мариетта отпустила его руку.
— Чью? Желино?
— Да, его. И они, как будто поссорившись, тут же разошлись в разные стороны: Желино продолжал свой путь, а Мариетта повернула обратно.
— Вы с ней заговорили?
— Она мне сперва не отвечала: у нее было скверное настроение. Я умолял ее поговорить со мной, клялся, что не стану ни в чем упрекать. Тогда она остановилась и бросила: «Ну, выкладывай скорей, что тебе нужно!» Разговаривать об этом на улице, мимоходом, я просто-напросто не мог и попросил ее пойти со мной куда-нибудь поужинать, но она ответила, что ей не хочется есть. Я тогда предложил ей прямо сейчас уйти со мной: у меня была на примете меблированная комната, а заработка моего на двоих вполне хватило бы.
— Что она ответила?
Пап замялся, бросил на Ломона умоляющий взгляд и, запинаясь, пробормотал:
— Она отказала. Считала, что я слишком молод.
Ломон не стал требовать от него в точности воспроизвести ее ответ. Во время одного из допросов Пап признался Беле, что Мариетта, передернув плечами, прошипела: «Кретин несчастный! Неужто сам не понимаешь, что ты еще сосунок сопливый?»
— Она рассталась с вами на Котельной улице?
— Нет, пошла дальше, а я за нею, но она не отвечала мне и не обращала на меня внимания, словно меня вообще не было.
— Вы видели, как она вошла к себе в дом?
— Нет. На углу Железнодорожной она раздраженно топнула ногой и закричала: «Отцепись от меня, не то пойду пожалуюсь твоей матери!»
Пап, по его утверждению, побрел после этого вверх по Железнодорожной до самого конца — там уже начинались поля; значит, он должен был пройти мимо дома помощника начальника станции.