Я решаю сократить на пару часов эту дискуссию.
— Дети есть.
Бабушка даже слегка поперхнулась.
— …где? — она обводит взглядом пустую квартиру и чемодан посреди прохода.
— У матери. В другом месте, — невозмутимо парирую я.
— Но почему…?
— Это моя личная жизнь.
— Ну, допустим, — бормочет себе под нос дама и смотрит на меня по-новому. Мысль о том, что минимум дважды в жизни я раздвигала перед окружающими ноги, явно наделила меня какой-то сверхспособностью и вывела разговор на новый уровень. Пусть гипотетические дети и находятся где-то еще, а я с ними даже не живу.
— Ваша внучка вчера была вся в слезах, — начинаю по новой я, из окна аккомпанирует протяжный вой, — Как сейчас, слышите?
— Это не женина эмоция, — перебивает меня снова бабушка, — Это Кристина.
Пара секунд у меня уходит на понимание.
— Это сейчас Кристина кричит? Ваша дочь?
— Да. Женя обычно молчит.
Я представляю девочку, в молчании смотрящую на мать, что корчится в истерике, бьет по стенам тяжелыми предметами и воет уже дольше десяти минут без передышки.
— Вы хотите сказать, что ваша дочь кричит, срывается, а девочка на все это смотрит, терпит и молчит? Вы понимаете, что так не должно быть? Это называется взрослый ребенок эмоционально незрелого родителя…
— Вы психолог? — перебивают меня снова.
— Нет, — выдерживаю паузу и гляжу ей прямо в глаза, — Но я видела многое в жизни.
Она молчит. Верит.
— В любом случае, вчера именно ваша внучка была в слезах. Она вчера плакала. На нее кричали, ее ударили — из-за каких-то огурцов с помидорами! — она выскочила из комнаты с криками, что ненавидит. А потом весь день слушала на полной громкости Rammstein, потому что ей было плохо. И у меня к ней никаких претензий, — спешу дополнить я, — потому что в ее возрасте я сама была такой девочкой, которая по той же причине, на такой же громкости весь день слушала Evanescence. Я ее понимаю.
Бабушка смотрит на меня внимательнее. Я выдерживаю этот взгляд.
— Вашей внучке больно. Ваша дочь жестока с нею.
— У Кристины просто эмоция.
— Это, по-вашему, «просто эмоция»? — не выдерживаю я, тыча рукой в окно. Вопль продолжался, — Это эмоция? Это натуральная истерика у взрослого человека и неумение держать себя в руках. Она срывается на ребенке. Вы слышите? Вы слышите? Это другая квартира. У меня закрыты двери. Вы понимаете эту громкость? Сейчас полдвенадцатого ночи.
Бабушка молчит. Я молчу. В тишине несется только истошное «уауауауаааааааа» на весь дом.
— Понятно, — резюмирует дама, и, больше не говоря ни слова, выходит.
Я прислушалась к стене. Почему, ну почему всех всегда больше волнует шум, а не наносимые травмы?
Вопль прекратился спустя еще какое-то время. Я собрала чемодан. Я легла в постель. Не могла заснуть. «Давай же, ну давай же! — приговаривала я, — Тебе рано вставать. Засыпай, ну!»
Видимо, я заснула. Потому что проснулась посреди ночи от пронзительного, долгого, невыносимого дверного звонка.
***
«Похоже, она решила-таки со мной разобраться», — была моя первая мысль.
Не буду открывать. Потрещит и уйдет. Насколько ее хватит?
Но на дверь начали наседать. Молотить кулаками. Я достала из-под подушки мобильник. 3:30 на экране. Набрала телефон охраны.
— Здравствуйте. Ко мне в дверь кто-то ломится.
— Да, — согласился на том конце провода охранник, — Ваша соседка вызвала полицию.
О боги.
Едва успев застегнуть на все пуговицы кардиган, я открываю, чтобы увидеть двух молодых полицейских. Яркий свет из коридора бьет по глазам, приходится щуриться.
— Доброй ночи, — они представляются, — Ваша соседка написала заявление, что вы напали на нее с электрошокером. Рассказывайте, что произошло.
Зараза.
Я пересказываю случившееся еще раз, особо упомянув, что вызывала накануне полицию.
— Можно посмотреть электрошокер? — уточняет полицейский слева, — И документы на него принесите.
Документы? Вот черт. А документов-то никаких у меня и нет, только инструкция. Должны быть? Я что, владею незаконным оружием, или как оно называется?
Будь что будет. Сходила, принесла шокер, который стоял на подзарядке, принесла картонный чехол и одинокую бумажку.
— И это все? — спрашивает левый полицейский.
— Все, — каюсь я.