— Давайте так. Вернетесь двадцать восьмого, а с утра двадцать девятого позвоните, и все уладим. Хорошей вам командировки.
Но не успела я вернуться к делам, как на телефоне высветилось «Мама». Я сбросила. Телефон ожил снова.
Чтоб вы понимали: мы с мамой не общаемся. Началось все на совместной сессии психолога, когда я сказала, что хочу общаться только в присутствии третьего лица: психолога или хотя бы ее лучшей подруги. Тогда мама в гневе вскочила, выкрикнула, что я ее больше не увижу, и не услышу, и буду ли я об этом горевать — навряд ли, прекрасно я без нее обойдусь. После этого я ее и видела, и слышала, и каждый разговор сводился к моей неблагодарности. В последние месяца мама повадилась звонить и в первую секунду сбрасывать, чтобы у меня отображался пропущенный. Чтобы ни в коем случае она не звонила мне первой, она слишком горда для этого. Когда я сообщила, что вижу, что телефон звонит секунду, мама стала заверять, что набрала мой номер случайно, говорить ей со мной не о чем, и вообще у нее все прекрасно.
А сейчас телефон звонил. И звонил повторно. Думая, что, возможно, ей сообщили о серьезном заболевании, может даже смертельном, я взяла трубку.
— Объясни, что происходит, — с трагическим придыханием начала мама без приветствия.
— Что происходит? Эм, ничего не происходит.
— Не ври мне! Как будто я не знаю! Что произошло?
— Мам, ты о чем?
— Почему мне звонят из полиции и говорят, что ты нападаешь на людей с электрошокером?
Меня тоже чертовски интересовало, а с чего это они решили позвонить моей маме. Я совершеннолетняя, школу давно окончила, несу ответственность за себя и свои поступки. Ради всего святого, зачем сюда совать и ее? Из тюремного заключения, клопов и денежных штрафов — это самое несмешное, что можно было придумать.
— Я… это долгая история.
Которую все равно пришлось опять пересказывать.
***
Из командировки я возвращалась на цыпочках. В разговоре с бабушкой упомянула, что уезжаю, и она видела мой чемодан. Но может, если я буду тихой, если буду очень-очень тихой, то они подумают, что меня нет еще несколько дней? Еще неделю? Скоро уже сентябрь, девочка вернется в школу, я вернусь на работу, и мы все не будем почти пересекаться.
В полицию я позвонила сразу же.
— Показания нашли, — оповестил Егор Владимирович, — Дело против вас заводить не будут.
— Спасибо.
— За что спасибо? — внезапно наскочил он. Таким тоном, словно все до этого было ловушкой, а вот тут я прокололась, и теперь у него железное доказательство, что именно я порешила тех семерых за последние трое суток.
— Вы звонили моей маме? Зачем? — в тон ему резко сменила я тему.
— Она — собственница квартиры, — просто ответил участковый, — Нам нужен был ваш номер.
Они потеряли и мой номер. Естественно.
— А почему это вы свою маму не уважаете? — вдруг спросил Егор Владимирович, и я от неожиданности закашлялась, — Не звоните ей и ни во что не ставите?
В его словах сквозила прямая цитата. Я зашлась нервным каркающим смехом.
— Вообще-то это было обоюдное решение — не общаться. На сессии у психолога.
— У психолога?
— В декабре прошлого года.
— Все ясно, — я не разобрала по его тону, «все ясно» — хорошо, или «все ясно» — плохо, — Что ж, хорошего вам дня, у меня дела, — и он отключился.
Сидя на диване, я смотрела на телефон. «Почему вы свою маму не уважаете?» Вообще-то я многое могла рассказать. Например, что разве бы во мне так отозвалась эта история с девочкой, если бы я сама не была на ее месте? Если бы не проходила через все это? Я могла бы перечислить, как меня душили, били головой о батарею и о ручку дверного шкафа, спиной — о застекленные картинные рамы. У меня было минимум два сотрясения. Мои вещи и комнату громили до основания, а одежду рвали. Выливали на голову йогурт и жидкости, били тяжелыми штепселями от утюга и от магнитофона. Я не оставалась внакладе и как-то раз отбилась дном бокала о мамин лоб, залив все кровью. Я могла рассказать, как однажды меня так приложили твердой подошвой тапка по рту, что губа напоролась на брекеты. Я силилась снять губу со штыря, чувствуя на языке горячий металлический привкус, и заливалась слезами — не выходило. И тогда я первый раз в жизни увидела, как папа, голый — он уже лег спать — выбегает из спальни, набрасывается на маму с кулаками, и бьет ее в темноте, повторяя:
— Что ты натворила? Ее теперь придется вести к стоматологу!
Я могла бы рассказать, как после одной из ссор мама резко приказала набрать ей ванну. А я, чувствуя подвох, вынесла все бритвы, и потом меня спрашивали, где они. Мама любила все напоказ: напоказ падать в обмороки, напоказ набирать ванные, напоказ не смывать кровь с лица, чтобы она заливала лоб, нос, подбородок, лилась на халат и оттуда стекала на ванный коврик.