Янош Хаузер-Хаснош посадил Сечи на раму велосипеда и сам прыгнул в седло. Однако от его звонков не было толку: в людском потоке, зажатом в узком коридоре улицы, велосипедисту трудно было прокладывать путь. Люди лились непрерывной рекой, заполняя и мостовую, и оба тротуара. Пришлось им сойти с велосипеда, перебраться на тротуар. Рядом с ними шагал какой-то калмык-ополченец, ведя за собой в поводу печального, зябнущего верблюда. Янош Хаузер разглядывал длинные и тонкие, вислые усы калмыка, узкий, косой разрез глаз, резко выступающие скулы и желтое, словно айва, лицо, смотрел, как он шагал и шагал со своим верблюдом в людской толчее, ничему не удивляясь, спокойно и просто. Яношу неудержимо захотелось с кем-нибудь дружески поделиться своим радостным настроением, и он, положив руку на плечо старому калмыку, спросил его по-русски: «Куда, товарищ?» На лице ополченца, пришедшего сюда за много тысяч километров, из далекой Азии, не дрогнул ни один мускул. Метнув на Яноша взгляд своих узеньких глаз, он ответил только:
— На Берлин.
1
Жители дома теснились под аркой ворот. Двое русских — лейтенант в кожанке и сержант — шли по улице, внимательно оглядывая изрытые траншеями сады, бело-черную керамику рухнувшего балкона в вилле на проспекте Ловаш, зияющие пустотой глазницы окон. На вершине горы, в Крепости, иногда раздавалась одинокая автоматная очередь, или с запада, откуда-то из-за Хювёшвёльди, долетало глухое буханье мин. Но это было не в счет. В Буде стояла непривычная, удивительно глубокая тишина — какой не было здесь уже много недель. И люди тоже тихонько жались к стенам арки в этой затаившей дыхание тишине.
…Миновав насыпь танкового рва, русские скрылись из виду, и тогда дядя Мартон вздохнул:
— Сколько развалин!
Эти тихие слова словно исцелили сгрудившихся в подворотне людей от немоты. Первой заговорила Шерер, стоявшая у Ласло за спиной (про себя Ласло окрестил ее «Грызуньей», увидев однажды в бомбоубежище, как ловко и в то же время забавно она щелкает орехи).
— Но ведь они вовсе не евреи! — воскликнула она удивленно, явно потрясенная своим открытием.
На секунду Ласло задохнулся от немой ярости; он увидел словно воочию ошеломляющую трудность задачи, стоявшей теперь перед ними… Но тут же опять радость захлестнула его. Он обернулся к старому Мартону:
— Вот и конец нашим пряткам, товарищ Адорьян!
— Да, — отозвался старик и, застенчиво усмехнувшись, добавил: — Не знаю, кто был этот самый Адорьян. А только есть у меня и свое собственное честное имя — Мартон Андришко.
Маленькой Катице это очень понравилось.
— Андришко! Дядя Андришко! — повторяла она милое палоцское имя и, запрыгав от радости, бросилась к матери: — Мамочка, теперь и я могу говорить, что мой дедушка — это мой дедушка?
Пришла и Новаку наконец в голову приличная человеческая мыслишка: обойти всём дом да хорошенько посмотреть, не подбросил бы кто немецкой формы или какого-нибудь снаряжения, — «а то ведь потом неприятностей не оберешься». А Ласло с друзьями решили: подаренный русскими хлеб не делить на несколько дней, а съесть сразу. Сразу весь. Чтобы каждому досталось по целой краюхе.
— Ну, а теперь?.. Не сидеть же нам сложа руки?
Им уже было жалко потерянных, пятнадцати минут, первых хмельных минут свободы. Но Мартон Андришко считал, что нужно дождаться Сечи: уговор дороже денег.
— А пока у нас все равно забот полон рот.
Действительно, планов и дел, притом самых неотложных, у них вдруг оказалось столько, что они не знали, с чего начать. Например, нет больше нужды в комнате-«убежище», — значит, можно разобрать подпорки и доски. Зато нужны окна, воздух, свет. Нет стекла — заклеить бумагой, оставив щелки в ладонь шириной. Тогда можно будет наконец погасить эту проклятую бензиновую коптилку. Нужен и дымоход. Печурку придется выставить на кухню, — вдруг там уцелел дымоход? А если нет — можно будет вывести трубу в окно на кухне.