— Вот-вот, — устало вытирая вспотевшее бледное лицо, повернулся к Ласло советник Новак. — Да вы поглядите только на эту улицу. О каком уличном движении может здесь идти речь?!
Бетонный утес в пять тонн весом разлегся на самой середине улицы, мешая проезду как справа, так и слева. Люди стояли и скребли в затылке. Андришко спросил вдруг, нет ли у кого длинной, крепкой веревки.
— Веревки? — удивился Новак. — Тут канат стальной нужен или цепь. Канат и несколько блоков. — Он взглянул на стену дома. — Укрепили бы их вон там над окном. Кроме того, нужна лебедка…
— Где же ее взять, если ее нет? — сердито отмахнулся Соботка.
— Ну конечно, конечно.
Постояли немного, поглядели, как нехотя ковыряются на своих участках соседи. Прогулялись до угла, понаблюдали солдатские колонны на улице Аттилы, шагавшие весело, с песнями. Соботка тяжело вздохнул, и все обитатели убежища в молчании, подавленные, поплелись в свою подземную нору. Там, внизу, Новак принялся рассуждать: еще неизвестно, как сильно пострадал дом и можно ли в нем жить дальше или он однажды поползет вниз на сыпучей будайской почве. И все вдруг явственно ощутили безмерность потерь и их собственную беспомощность.
— Не бывать здесь большому городу!
— А может, Буду и вовсе эвакуируют? — предположил кто-то. — Переселят жителей в провинцию. Когда теперь восстановят город?
— Нам уж до этой поры не дожить.
— А мосты!..
— Да, без мостов вообще нет города.
— Теперь, видно, Дебрецен будет столицей.
— Были же когда-то столичными и Вышеград и Эстергом А во что теперь они превратились? Сгинет все как есть в этой незадачливой стране. Каждый век нес свою разруху, но такой еще никогда не бывало.
— Если бы иностранную помощь, какой-нибудь большой заем получить!
— Что вы! Кто же нам даст заем?
Так вот и стояли они у входа в убежище и говорили, перемежая разговор долгими паузами… Что-то будет теперь? Что будет со всеми этими людьми, ютящимися сейчас в подвалах домов, от которых остались только руины?..
На следующий день спозаранок Андришко спустился в общее убежище с киркой в руках.
— Ну, вы как, соседи, идете?
Все удивленно уставились на него.
— Надо же попробовать! Может, осилим ту каменюгу. Разобьем ее на части, наконец!
Никто и не шелохнулся. Новак колол дрова, помогая жене растапливать печку. Сидя на корточках, он проворчал:
— Только ради того, чтобы показать наше великое усердие?
Зато у Соботки в голове мелькнуло: чем же плохо, если кто-то увидит его усердие? Совсем не плохо. Новаку, ему легко говорить. А на Соботке ой какая большая лежит ответственность!
— Нескольким мужчинам нужно пойти, — распорядился он. — Хотя бы пятерым-шестерым.
Словом, следом за Андришко пошли и другие. Начали обсуждать вчерашние предложения. Появились и новые, придуманные за ночь, предлагали пробурить камень и взорвать его. Дело вполне реальное. Взрывчатки хоть отбавляй, по всем улицам валяется.
Андришко подсунул конец лома под цементную глыбу, подложил под него кирку и нажал на конец рычага. Ему показалось, что глыба подается.
— Эх! — кликнул он. — Идет!
— Идет, идет! Вверх идет, а в сторону отодвинуться не хочет!
— Заходите и с той стороны! Перевернем глыбину на бок, потом еще разок. Так понемногу и спихнем в воронку. А? — Он приналег на лом, но камень только едва-едва шевельнулся, на полсантиметра, не больше.
И все махнули на него рукой: ничего не получается!
Вокзальное убежище тоже было забито до отказа. Здесь ютилась добрая сотня деповцев и движенцев, застрявших на станции с начала осады. На узеньком лоскутке станционных путей за последние недели скопилось не меньше тысячи вагонов, паровозов и другого подвижного состава. Здание вокзала со стороны «Прибытия» сгорело дотла, со стороны «Отправления» — наполовину. На путях ржавели искореженные и обгорелые скелеты былых мягких, жестких и товарных вагонов, между штопором скрученных рельсов повсюду валялись неиспользованные боеприпасы.
Главный инженер депо Казар, едва наступил час Освобождения, обошел вымершую, наводящую ужас своими руинами территорию станции; вернулся назад, в убежище, с чувством горечи и ужаса на душе.
Все пятьдесят дней осады он прожил вместе со всеми рабочими в убежище. От жены, уехавшей из города еще в середине декабря, не было ни слуху ни духу. Немецкий комендант исчез в первые же дни осады. Вместо его людей явились другие — это были уже боевые подразделения. Вокзал надолго сделался фронтом, передовой. До обитателей убежища никому не было дела. Иногда о них, правда, вспоминали и посылали подносить боеприпасы или хоронить убитых. Присутствие немцев в депо имело и свою хорошую сторону — благодаря этому нилашисты не устраивали здесь своих облав. Жили деповцы, как и все будапештцы, на жидкой бобовой похлебке и на конине.