Просмотрели анкеты, автобиографии, потом пригласили в кабинет нескольких товарищей, подходящих как будто для руководящей работы. Партизан Хаснош сидел за столом, разложив перед собой листы автобиографий. Галик с серьезным, торжественным видом расхаживал по комнате, цокая подковками сапог по паркету.
Красивее всех выглядели биографии Андришко, Сечи и, пожалуй, Стричко: вся жизнь в борьбе, годы тюрьмы… Ну и еще Капи: перешел со своим взводом на сторону Советской Армии, сражался против фашистов, вернулся домой с красным, дебреценским, партбилетом в кармане!.. Но Ласло он не понравился, — может быть, из-за великосветских его манер и подбритых, пшеничного цвета тоненьких усиков а-ля Менжу… Но, с другой стороны, — дворянин, офицер, а вот нашел к нам дорогу!
— Ну а ты, товарищ Саларди? — устремил на него взгляд своих светлых глаз партизан Хаснош.
Ласло вздрогнул, как ученик, вдруг вызванный к доске. Нужно отвечать, а он не готов, не ожидал. Ласло все это время сидел в самом дальнем углу комнаты, чувствуя себя крайне неловко. Неужели его тоже собираются ввести в районное руководство партии? Ведь он еще ничего толком не знает — ни о партии, ни о классиках марксизма, ни об основах их теории. Этакий «стихийный» коммунист… И вдруг — в руководство! Если бы сейчас Хаснош вдруг встал и сказал: «Мы пошутили, товарищ Саларди!» — он бы даже не удивился и вполне согласился с ним. Но Хаснош говорит:
— Что-то больно скупо вы тут пишете, товарищ Саларди! А?.. Разве в движении Сопротивления вы не участвовали?
Ласло почувствовал, что краснеет.
— Не сделал я ничего такого…
— К сожалению, все Сопротивление мало что сделало. Увы, это так. Но все же что-то делал?
Что он может на это ответить? Рассказать, как проткнул несколько немецких автобаллонов? А у товарищей за плечами по нескольку лет тюрем, опыт вооруженной борьбы…
— Листовки писал, — выдавил он из себя.
— «Участие в партийной работе: два года». До этого вы не выполняли никаких поручений?
— Так ведь…
О чем говорить? Ласло почувствовал, что язык не слушается его. Какими заслугами мог он похвастать перед своей страной, лежащей в развалинах? Да и есть ли у него эти заслуги? То, за что еще неделю назад полагался расстрел на месте, казалось ему теперь тщеславным позерством, бессмысленным красивым жестом. Рассказать о демонстрации «Марковского фронта», о бесконечных дискуссиях, о нескольких лекциях, прочитанных им после возвращения из гитлеровской Германии? Так ведь это же было бы попыткой приукрасить свою бездеятельность почти ложью!
И Ласло выпалил почти с раздражением:
— Я же сказал: ничего я не сделал! Был антифашистом, это верно. Но… ничего я такого не сделал, ничего такого, что дало бы хоть какие-то результаты…
— Товарища Андришко ты у себя прятал? — подсказал Хаснош окончательно смешавшемуся Ласло.
Тот утвердительно кивнул головой.
— Да ведь это что ж…
— Миклоша Сигети знаешь?
— Что с ним? — сразу повеселел Ласло.
— Ничего. Привет вам передает. Желает успехов в работе. Решил остаться в армии.
— Миклош?
— Майора получил.
— Вот это да! Из сержантов в майоры! А говорил, что ненавидит даже цвет военной формы…
— Ну так что ж, товарищи? — складывая бумаги в стопку, промолвил Хаснош. — Мы все здесь — коммунисты, скрывать нам друг от друга нечего. Слабоватый у нас получается районный комитет. Секретарем районной организации будет товарищ Сечи. Мартона Андришко, как самого опытного и закаленного, предлагаю направить на работу в полицию. Добейтесь в Национальном комитете, чтобы он был назначен начальником полиции. Это уж твоя забота будет, товарищ Саларди.
— Моя?
— Предлагаю товарища Саларди в качестве руководителя фракции коммунистов в Национальном комитете. Но не стремись стать председателем, — повернулся Хаснош к Ласло. А тот даже рот от удивления забыл закрыть: «Мне председателем?!» — Они и без того попытаются все на твою шею спихнуть…
— Как можно скорее возобновите нормальную работу в районном управлении и в остальных административных органах. Вот тебе указ о проверке населения. Прочти его. Железной метлой нужно вымести отовсюду всех фашистов. Понял?
— Да, — неуверенно кивнул Ласло. В голове у него сразу закружился рой вопросов, но Хаснош говорил уже с Поллаком.
— Ты два года работал во Всевенгерском молодежном комитете. Но с сорок первого года, после того как тебя призвали в рабочий батальон…
— Меня репрессировали, — перебил его Поллак.
— Будем точными: не репрессировали, а призвали, и даже не в штрафную, а в обычную рабочую роту.